Непосвященная - Селена Ниршева

— Грязь этого мира…

Резким, почти небрежным движением он отшвырнул меня от дерева. Я споткнулась о корни, потеряла равновесие и тяжело опустилась на колени. Схватилась за горло, пытаясь поймать воздух и прогнать жгучую, унизительную боль.

— Что ты делаешь в лесу? Отвечай! — его голос прозвучал уже спокойнее.

Дорок потирал ладони, будто стараясь стереть с кожи малейший след моего прикосновения, и в этом жесте было столько брезгливости, что мне стало физически плохо. Его лицо все еще нервно подергивалось.

Собрав всю свою волю, я поднялась на ноги, чувствуя, как из самой глубины души, из-под пластов страха, поднимается волна яростного, праведного гнева.

— Я не обязана перед тобой отчитываться! — бросила я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты чуть не задушил меня, больной ублюдок!

Он рванулся ко мне с молниеносной скоростью, и прежде чем я успела среагировать, его пальцы впились в мои плечи, на этот раз с такой силой, что кости затрещали. Боль, острая и пронзительная, заставила меня вздрогнуть, но я не отступила, встретив его взгляд.

— Ты не смеешь называть меня ублюдком! — процедил он сквозь зубы, еле сдерживаясь.

— А ты не смеешь душить меня! — крикнула я, с силой вырываясь из его хватки и делая шаг назад, чтобы перевести дух. — Посмотри вокруг! — развела я руками, указывая на мирную, сияющую поляну. — Я пришла собрать мох для снадобья! И всего-то! А ты подкрался ко мне, как вор, и чуть не убил! Ты вообще в своем уме⁈

— Ты этого заслуживаешь! — его ноздри раздулись, а мощная грудь ходила ходуном от неконтролируемой ярости. — Ты мерзкая ведьма, которая торгует людьми, одурманивает других и попирает законы о перемещении между мирами! — прорычал он, и каждое его слово било по мне почти с физической силой, от которой я невольно отпрянула.

Испуг на мгновение затмил гнев. Я поняла, что не выстою в этой схватке. Нужно было успокоить его, найти хоть какую-то точку соприкосновения.

— Я не знаю, что сделала именно тебе… — начала я, заставляя свой голос звучать тише, осторожнее, пытаясь достучаться до крупицы разума в его безумных глазах. — Но люди в моей таверне счастливы. Они находят там утешение и отдых. И ни в какие миры я больше не хожу. Клянусь. Я просто живу… и даже пытаюсь помогать другим.

— Ты лжешь… — его шепот был полон горькой, неизбывной уверенности.

Дорок шагнул ближе, сокращая и без того крошечную дистанцию между нами. Его тело излучало напряженное, почти звериное тепло. Еще шаг. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но отступать было уже некуда. В его глазах, помимо ненависти, плясала какая-то иная, темная и знакомая искра, от которой сердце замерло, а затем забилось с новой, тревожной силой. Это была не только ярость. В ней была какая-то извращенная одержимость, граничащая с болезненным влечением, и от этого осознания стало еще страшнее.

Я закрыла глаза, подняв руки в слабой, почти инстинктивной попытке оградиться от надвигающейся бури. В ушах звенело, а сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Хозяйка! Вот вы где!

Внезапно звонкий, как хрустальный колокольчик, голос разрезал напряженную тишину.

Леама.

Я открыла глаза — и взглянула на неё с безмолвной мольбой, словно она была не просто помощницей, а единственным спасителем, для меня. Вся моя надежда, всё отчаяние читались в этом одном взгляде.

Маленькая ненки решительно топала по изумрудному мху, её крылышки нервно подрагивали, прижатые к спинке. А глаза, широко раскрытые, сверкали не детским любопытством, а глубокой, искренней тревогой.

— Дорок, старший из ищеек, что привести вас в лес? — она насупила свои тоненькие бровки, с силой скрестив руки на груди. — Что-то случится?

Дорок резко, почти механически, повернулся к ней. Его глаза, ещё секунду назад пылавшие ненавистью ко мне, теперь полыхали холодным, сдержанным гневом.

— Ничего. Не твоё дело! — прорычал он, и его голос, низкий и громовой, прокатился по поляне, заставляя содрогнуться каждый листок.

Но Леама не отступила. Она лишь фыркнула, с пренебрежением махнула рукой и стремительно подбежала ко мне, цепко хватая за рукав плаща.

— Хозяйка, вы найти мох? Берите скорее и идти домой, в таверна! — её голос звучал нарочито бодро и беззаботно, будто она намеренно игнорировала напряженную атмосферу, витавшую между нами. — Скоро пойти дождь!

— Как ты можешь ей служить?

Дорок резко шагнул вперёд, и его высокая, мощная тень накрыла нас обеих.

— Она ведь забрала твои крылья, да? — его голос стал язвительным. — Нравится быть на побегушках у этой…

Он не успел договорить, произнести то оскорбительное слово, что висело в воздухе.

Леама внезапно напряглась, и встала между нами, превратившись в крошечный, но невероятно яростный живой щит.

— Не оскорблять моя хозяйка! — её голос дрожал, но не от страха — от чистой, несдерживаемой ярости. — Вы не иметь права! Она не нарушать новые законы! Вы не трогать нас — мы брать мох и уходить!

В её словах, в её позе, во всём её хрупком существе не было и капли страха. Лишь упрямая, слепая, безрассудная преданность, которая в тот миг была прекраснее любого подвига.

Дорок замер. Его взгляд медленно скользнул с её разгневанного личика на моё искажённое ужасом лицо. В его глазах читалась не просто злость, а сложная смесь ненависти, презрения и какого-то странного, необъяснимого разочарования.

Тишина.

Абсолютная. Лишь шепот встревоженных листьев и далёкий, нарастающий рокот грома нарушали её.

Наконец, молча, с таким видом, будто мы обе не стоили больше и пылинки под его ногами, он резко развернулся и зашагал прочь, его плащ взметнулся за ним, как тёмное знамя.

Леама выдохнула — долго, с дрожью, и снова схватила мою руку, её пальцы были холодными и цепкими.

— Быстрее, хозяйка. Пока он не передумать.

Я схватила мох и пошла за ней, едва переставляя ноги — они дрожали и подкашивались, словно я прошла не пару шагов, а долгие мили по раскалённым углям. Пальцы судорожно сжимали жёлтый мох, его влажные, упругие волокна прилипали к коже. Спина горела огненной полосой там, где кора впилась в плоть, а горло саднило и ныло от памяти о его железной хватке.

Леама шла следом, её маленькие шаги торопливо шуршали по ковру из опавших листьев. Она не оборачивалась, не бросала взглядов через плечо, будто боялась, что если посмотрит назад