Прекрасная звезда - Юкио Мисима

не из тех, кто бездумно противится устоявшимся нормам и старым обычаям. С детства его влекло к тихому спокойствию прекрасного, и он ни разу не разочаровался в красоте неизменной, не предлагавшей спасения. В отличие от других молодых людей, он изо всех сил старался не допускать опасных ситуаций, из которых кто-то будет его спасать.

Он предпочитал уединение, любил прогулки, ему нравились цвета северных морей. Он предчувствовал, что закончит свои дни в одиночестве в этом старом северном городе. Его утешала перспектива затеряться здесь в пыльной красоте, чтобы мир ничего о нем не знал.

Прозрачный воздух северной провинции, холодная, чистая, подобно белому фарфору, атмосфера увядания, мягкий глянец солнечных лучей на глазурованной черепице крыш – все это соответствовало образу старинного города перед замком, славившегося производством керамики, погруженного в глубины веков. Сблизиться с людьми Такэмия не сумел, как ни старался. Эти суетливые создания были далеки от него. В конце концов в нем укоренилось тихое одиночество, идея смерти становилась все величественнее, а сам он превратился в подобие экстракта красоты, в нечто вроде чайной пиалы Кутани[23] с рельефным рисунком, выполненным золотой и пурпурной краской. Он прекрасно понимал, что сияние золота, интерес к смерти и сладкое одиночество юности выделяют его из всех, придают его уединению прелесть и шарм. От девушек он держался на расстоянии.

Он видел только вульгарность в пылких чувствах молодежи, в навязчивых «прогрессивных» идеях, свойственных северянам. Его интерес был направлен на поиски утонченного личного совершенствования, исключительных стремлений, всего, что противоречило современным веяниям. В этом мире не было ничего такого, что он считал необходимым. Но если необходимое не существует, оно должно существовать. Именно это было моральной основой красоты и искусства. Ему оставалось лишь одно – стать художником. Что еще? Нужно было наложить стремления и мечты на то, что уже существовало, создать новую, двуслойную реальность, в которой все видится в двойственном свете.

В детстве он терпеть не мог песнопения, но в конце концов разделил любовь других северян к великолепным ледяным пассажам но. Их стиль, как чрезмерно изукрашенная богатая парча, помогал противостоять холодной и темной северной зиме. Подобно вычурной, броской керамике Кутани и изделиям в стиле такамаки-э[24], песнопения уравновешивали мрачные и тоскливые впечатления от реальности.

А еще Канадзава была городом звезд. Небо здесь было чистым в любое время года. Исключение составлял квартал Коринбо, отравленный неоновыми огнями. Звезды сверкали над крышами домов, как нежные капли дождя. В детстве Такэмия не особо привлекали звезды и астрономия. Когда кто-то из одноклассников приносил в школу карту звездного неба и начинал хвастаться, показывая, где какое созвездие, Такэмия оставался равнодушным. Позже, вспоминая то время, он решил, что интерес к звездам, должно быть, дремал в нем глубоко, как звездные отблески, похороненные на дне заросшего пруда. И только весной, когда он вышел на сцену в пьесе «Додзёдзи», звезды впервые предстали у него перед глазами, дали о себе знать его душе.

Произошло это в апреле, в самый разгар наступившей в Хокурику[25] весны. В цвету стояли сливы, разом распустились ирисы, азалии, персики и абрикосы. В лучах солнца сверкали крыши старых самурайских усадеб, их коньки украшали забавные нарисованные кролики, а сами крыши покрывала узорчатая черепица.

Такэмия за кулисами надевал костюм перед холодным зеркалом, ожидая своего выхода[26]. Нервы были натянуты до предела. Возможно, в тот счастливый миг, когда он был готов погрузиться в глубины собственного бытия, он уловил пьянящие волны музыкального восторга, которые доносились из-за парчового занавеса и стремились обнять его. Они должны были вырвать его из двойственного существования, которое так долго держало его на плаву, и направить к единению с природой.

Теперь, когда он был готов воплотить человеческие грезы, его кристальная душа больше не нуждалась в других мечтах. Его ноги, будто вырезанные из дерева, были обтянуты чистыми белыми таби[27], и Такэмия скользящим движением ступил на отполированный до блеска пол крытой галереи, которая вела на сцену…

* * *

– Мне доставляет огромное удовольствие танцевать для вас. Я покажу вам все, на что способен.

С этими словами танцор на мгновение остановился перед главной сценой, чтобы надеть эбоси[28]. Затем, дойдя до сосны[29], он воскликнул: «Я так счастлив! Я буду танцевать для вас!» – и приступил к своему танцу.

Маленький барабан начал отбивать четкий ритм, рождая звуки, схожие со стонами, доносящимися из бездны. Такэмия поднял большой палец правой ноги и в таком положении, прижимая к боку веер, начал сложные движения, продолжавшиеся более двадцати минут.

В воздухе над сценой беззвучно висел большой пурпурный колокол, символизировавший тяжесть человеческих страданий.

Вновь зазвучал барабан, отбивая неистовый ритм. Эти звуки напоминали рев бури, проносящейся по пустыне. В маске фукаи были узкие прорези для глаз, сквозь которые смутно виднелся расплывчатый внешний мир. Для Такэмии он почти утратил смысл. Танец, уходивший корнями в Средневековье, требовал, чтобы движения совершались в одном темпе с ударами барабана. Исполнитель непрерывно поддерживал ритм танца, подстраивая его под свое дыхание…

Грубая поверхность внутренней стороны старой деревянной маски касалась вспотевших скул Такэмии, затрудняла дыхание, погружая в мучительное опьянение. Глаза вглядывались в тусклый свет зрительного зала, но внутри маски он ощущал бездонный мрак. Удары барабана пронизывали тьму подобно порывам холодного осеннего ветра.

Как только темнота, пролегающая между внутренней поверхностью маски и его лицом, коснулась Такэмии, он почувствовал нечто странное. Как будто внешняя сторона прекрасной маски фукаи, невидимая для него, и есть его истинное лицо, а его настоящее лицо, отделенное от внутренней поверхности маски бездонным мраком, превратилось в нечто иное. Оно приняло форму его бессознательного «я», которое, возникая из глубокого колодца пока еще неведомых воспоминаний, было обращено к огромному полю тьмы.

Плоть, наполненная музыкой. Ноги в чистых таби. Девственная пустота души, рожденная постоянными усилиями по поддержанию тела в равновесии. Он находился в самом центре великолепия, как вдруг мир, видимый через узкие прорези маски, трансформировался во что-то совсем другое.

Покачивавшийся под звуки флейты колокол и тусклый свет, разлитый по сцене и зрительному залу, исчезли. В этот момент сквозь прорези маски Такэмия узрел иной мир. Казалось, он медленно, шаг за шагом пробирается через огромную темную равнину внутри маски под аккомпанемент пронзительного завывания ветра. Путь далек, ноги устали. Но он предвидел, что центр его существования – нечто такое, что ему дорого, место, откуда произошла его суть, – лежит по другую сторону этой тьмы. Он шел. Воздух наполняла ужасающая музыка, от которой раскалывалась голова. Изредка до него