Системный тактик 2 - Макс Крынов

— Все это, конечно, прекрасно, — сказал я, — только ты не учел мое мнение насчет проверок и ограничений.

Отец посмотрел на меня равнодушно, как преподаватель биологии на очередную из сотен препарируемых лягушек.

— А ты против?

— Да. Я считаю, что класс в первую очередь принадлежит мне. Не Дому, не лекарям. Это часть меня. Я понимаю, что Дом имеет свой интерес и понимаю, что ты отвечаешь за безопасность семьи, за репутацию и за то, чтобы наследник не угробил себя в первую же неделю после получения системы. Но между «имеет интерес» и «распоряжается, как собственностью» есть разница.

— Ты — наследник Дома, — сказал отец еще холоднее. — А я — глава! И пока я глава Дома, именно я решаю, как и что будет.

Вот она, любимая семейная магия: произнеси свой титул правильным тоном, и реальность встать по стойке смирно.

Возможно, раньше это работало. Возможно, Корбин на моем месте опустил бы глаза, сглотнул, пообещал слушаться и потом неделю страдал бы от ощущения, что его снова ни во что не ставят. Я же был другим человеком.

— Давай не будем столь категоричны, — сказал я спокойно. — Я не ставлю под сомнение твой статус главы Дома и не пытаюсь подорвать твой авторитет. Правда не пытаюсь. Но и ты уважай мои границы, отец. Сейчас даже не принимаешь мои слова всерьез, беседуешь со мной как с нервным подростком, который выучил пару умных фраз и теперь козыряет ими перед взрослыми. Для подростка твое заявления о том, что ты знаешь, как лучше, было бы достаточно. Но для меня… — Я покачал головой и закончил немного не так, как хотел, помягче. — Ты уверен, что после каждого такого заявления я буду молча проглатывать любое твое решение?

Лицо отца начало краснеть. Кровь поднималась к скулам, к ушам, к вискам, и я поймал странную мысль, что даже в гневе Эдвин выглядит как разъяренная скульптура.

Я продолжил, легко преодолевая ощущение нервозности, поднимающееся из глубины чужой памяти — Корбин никогда не спорил с отцом и не перечил ему.

— Есть определенные границы, после нарушения которых старый способ перестанет работать. Не потому, что я тебя не уважаю, как раз наоборот. Но если ты сейчас решишь, что мой класс — это ресурс Дома, а я лишь сосуд для этого ресурса, у нас начнутся… разногласия.

— Ты говоришь о границах, потому что мыслишь собой, как личностью, — мрачно сказал отец. — Это естественно для юности. Но я мыслю еще и Домом, как глава семьи. Об ограничениях я заговорил не потому, что хочу тебя ограничить, а потому, что твой класс может изменить расстановку сил. И если раструбить о нем на весь мир, он обязательно привлечет внимание тех, кто захочет купить тебя, использовать тебя, похитить или уничтожить тебя, пока ты не вырос в угрозу для них. Если твои навыки повредят каналы, ты можешь остаться калекой, а это не то, что я желаю своему сыну. Если начнешь развиваться без наставников, одна ошибка может стоить тебе жизни. Я буду идиотом, если позволю тебе самому решать, что и как делать с твоим классом, когда у тебя, напомню, нет ни толики опыта в этом.

Было бы гораздо проще, если бы Эдвин давил только титулом и древними традициями, орал «Есть только мое мнение и неправильное». Тогда я мог бы мысленно записать его в папку «динозавр старой аристократии» и постарался как можно меньше пересекаться с ним. Но он говорил вещи, которые имели некий смысл.

— А еще я тебе напомню, что у наследника Дома есть обязанности. Твоя жизнь с рождения не принадлежит только тебе, как и жизнь твоей матери, и жизнь твоей сестры не принадлежат только им. Это не жестокость, Корбин, это основополагающая константа нашего мира. Это простолюдин может кочевать по миру, меняя имена, как перчатки, а нас такой роскоши нет. Мы прикованы к своему Дому, к своей фамилии, и мы (сначала я, а со временем еще и ты) обязаны принимать на себя ответственность за всех членов Дома.

— Не очень удобная система, — пошутил я и понял, что переборщил. Эдвин побагровел окончательно.

— ТЫ!..

Отец поднялся так резко, что кресло отъехало назад и ударилось о край ковра. Взгляд у него стал таким, будто он действительно хотел ударить меня. Не символически, не воспитательно, а по-настоящему.

Я напрягся, хотя в моем текущем состоянии мог противопоставить ему примерно ничего.

Но Эдвин не ударил. Он остановился на полуслове, посмотрел на меня несколько секунд, потом медленно вдохнул.

Я видел, как в нем что-то сдвигается. Не остывает — нет, до спокойствия было далеко, — но меняет направление. Как вода, которая уже неслась по одному руслу, вдруг уперлась в каменную стену и ищет другой путь.

— Твои провалы в памяти, — неожиданно сказал он ровным голосом. — Ты не помнишь, почему Мира так тебя любит?

Смена темы сбила с толку. Я даже не сразу осознал вопрос: во время спора о власти меньше всего я ожидал услышать про материнскую любовь.

— Нет, — сказал я после короткой паузы.

В памяти Корбина забота была постоянно. Забота и давление. Мягкие руки, тревожный голос, попытки укрыть меня от каждого сквозняка, от каждого намека на риск. Помнил, что Корбин задыхался от материнской опеки и одновременно отчаянно не хотел ее потерять. Но причины Корбин не помнил. Я же считал причиной выверт психики Миры, усиленный болезненностью сына.

Отец устало провел ладонями по лицу.

— Да… класс серьезно изменил тебя… — произнес он медленно. — Увы, мои воспоминания он не убрал, и я действительно продолжаю считать тебя ребенком, хоть твои последние поступки и решения стали гораздо более взвешенными, чем я ожидал. Кажется, еще вчера ты мочился в пеленки, отрыгивал молоко мне на камзол и хватал меня за палец так, будто этот палец — единственная надежная вещь в мире. Помню, как я впервые увидел тебя. Ты был такой маленький и легкий, что я боялся взять тебя на руки. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что ты больше не тот нелюдимый и молчаливый мальчик, который ничего не понимает в жизни.

Это было логично. Эдвин видел Корбина пятнадцать