Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

— По миру пойдем, — объявил Веселуха.

ГЛАВА 5: ПО МИРУ

И пришлось им пойти по миру — искать денег...

— Вы любите поляков? — спросил Ян Веселуха у своих подчиненных, скромно глядя в сторону.

— Нет, — брякнул Паша Ненашев. — Пан без штан. С голой жопой, но в короне. Гонор. Пши, вши, ржщ, Марина Мнишек.

Рябинин и Лукин поперхнулись и посмотрели на директора, но Ян Владиславович только заметил:

— Ну, если уж считать, кто кому больше навредил, у поляков гораздо больше поводов не любить Россию. И тем не менее, — Веселуха поднял палец, — заметьте! первым иностранным партнером нашей фирмы станет, скорее всего, именно поляк.

— Как его зовут? — поинтересовался Паша Ненашев. — Пржстрчковский?

— Пап Здислав Шквара, — ответил Веселуха резко. — Между прочим, начинал, почти как мы — все сам, на свои деньги. Пригласил нас, между прочим, к себе в Торунь. Прием нам устраивает за свой счет. И это — после того, как Екатерина раскурочила Польшу на три части, а Николай и прочие сволочи подавляли любую попытку возродить государственность! Стыдно тебе должно быть, Павел Петрович!!

Есть в середине лета такое время, когда в белых ночах появляется синий час, когда лопухи матереют, когда можно ночевать на земле, прижимаясь к ее теплой краюхе. Бурьяном и сурепкой зарастают обочины дорог. Солнце греет даже из-за туч, на дворе, как в бане, мокро, темно и жарко. В такое время Веселуха и его соратники и начали завоевание мировых рынков. Контракт со Здиславом Шкварой обмывали в маленькой гостиничке города Торуни — города университетского, старинного, — там некогда жил Коперник, днем попивал пиво, ночью ходил с клюкой по небесному своду, собирал звезды в лукошко.

— За наш контракт! — провозглашал пан Ян.

— О, за наш контракт! — подпевал пан Здись. — Повезенья в каждой справе!

— Ура! — подпевал пан Ян. — Же бы все было — о’кей!

— Так что мы теперь с вами — кто?

— Парт-неры!

— Су-пра-цовники!

Супрацовники — значит подельники. Здислав Шквара маленький, темноволосый, Ян Веселуха — высокий, и волосы у него светло-металлического цвета, но у обоих две макушки, и у обоих — красавицы жены. Жена Здися улыбалась сочными губами: Рябинин, кокетник, накладывал и подливал ей, и она мела все подчистую, успевая при этом быстро-быстро лопотать. Жена Яна Веселухи — мадам Веселуха — молча красовалась на противоположном конце стола между двух сотрудников польской фирмы, и на ее девственной тарелочке лежала одна оливка. За столом царило оживление.

— Вот вы всем дамам руки целуете, — смеялась пьяненькая Наталья Борисовна Денежкина, — а я их, между прочим, бензином мыла. Я же химик.

— Ну и что, — не унывал пан Здись, — с ваших ручек и уксус выпить приятно...

— Ой, лис! — грозилась Денежкина.

У Веселухи голова от успехов кружилась, а сердце таяло. Солнце садилось за крыши, только желтая полоса пролегла в небо, Старый грузин-бармен за стойкой смотрел прозрачными глазами на вечерние картинки: вот вновь и вновь сталкиваются бокалы, пихается в рот еда, но уже не так свободно. Вот уже кто-то обалдевшим взором поводит и видит, что кругом неожиданно стемнело... Вот две пары решили сплясать напоследок... Вот два сильно поддатых, но вежливых поляка пытаются вынести через дверь пьяную в хлам госпожу Койотову, переводчицу, бывшую шпионку, — длинные ножки расслабленно цепляются за косяк, головка запрокинута, — «Прошу, пани!.. Прошу, пани!..» Вот за окном плещутся в бассейне два русских — им-то все нипочем.. Но темнеет неминуемо, и вот всех уже сдуло теплым ветром, и разбрелись все по номерам маленькой гостиницы, хватаясь за дубовые перила, пританцовывая и засыпая на ходу от перенасыщения и перепоя.

А среди хрустального хлама, наливая друг другу и все более грустнея, остались сидеть паны директоры. Они глядели друг другу в глаза и тихо говорили за жизнь.

— Я, было, дом свой строил на пятачке пять метров на пять. Шесть этажей отгрохал, с внутренним двориком и фонтаном. По дощечке собирал, вот как птицы гнезда вьют. Полиция пришла, говорит: «Что ты выделяешься? Выше всех строишь? Мы тебя снесем!». А я им говорю: «Только попробуйте!».

— Я, было, кандидатскую писал, шесть глав за три ночи написал, бумаги не хватало, писал на старых журналах, графики рисовал при помощи штопора. Аж брызги с пера летели. Потом прихожу, а мне ректор говорит, усмехаясь: «Ты эту тему не будешь защищать, пока я жив». А я говорю: «Разбежались!».

— Дурной коньяк и покер.

— Дешевый портвейн и преф. Как мы пили...

— И что мы пили... У вас хоть за оборонку деньги платили!

— У вас хоть собственность на землю была! А наше правительство...

— А наше-то, наше правительство! Акции с биржи...

— Арбузы с баржи...

— Был один Бальцерович, да и тот...

— Один Чубайс, да и то...

Свежий договор торжественно кладется в папку. Он свят. Недаром Польша стала первой страной, с которой Веселуха начал свою экспансию на мировые рынки. Пан Здись и пан Ян выходят на крылечко. Сырой землей пахнет, волнует этот запах. Острые крыши, покорные и пыльные дороги. Здесь проходили танки на Берлин. Здесь с огнями шатались по улице кандидаты в короли, рассыпая золото.

И тут пан Здись отмочил штуку.

— Пан директор, — сказал он, — а вы знаете, какой побочный эффект вызывает ваш прибор?

— Ну? — поинтересовался Веселуха. — Неужели что-то, чего я сам не знаю?

— Вам бы и в голову не пришло! — ухмыльнулся пан Здись. — Он духи женщинам подбирает.

— Но я всегда думал, что лучше самой женщины никто...

— Ну, конечно, — махнул рукой пап Здись. — Тонкое дело! Однако подумайте: к примеру, вы с вашей ослепительной женой пришли в парфюмерный магазин.

(Магазин по-польски склад, а склад по-польски склеп.)

— ...и выбираете. Надушили одну ручку, потом другую. Запахи смешиваются, да еще и в самом магазине пахнет так, что ничего не понять. А приборчик ваш? — воскликнул Здись. — Капнул в кюветку, женщину рядом поставил, и он сам пропищит, когда запах идет, и на сколько процентов.

— Конечно, — кивнул Веселуха, — мой прибор... он все измеряет количественно. Да, спасибо! Я