Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

— Сейчас август, — сказал Веселуха. — К декабрю завод должен начать работу. Я понимаю, что это невозможно. Ввиду данного обстоятельства, — Веселуха заложил руки за пояс, — внутрь каждого часа вливаю вам по семьдесят две дополнительные минуты. И работайте надежно. В дело надо душу вкладывать.

Тут Веселуха обратился к Лукину

— А ты, пожалуйста, проследи за ним, чтобы все было честно и как следует быть и чтобы мне не приходилось, как Петру Великому, вникать в каждую мелочь.

— Обещаю, что все будет, как следует быть, — поклялся Лукин и повел разговор с подрядчиком дальше.

Он вел его бойко, в уверенных словах и непонятных терминах, и Веселухе вскоре стало скучно их слушать. Он ушел и увел с собою Рябинина, и только Паша Ненашев поодаль стоял и прислушивался. Разговор этот тихий ему крепко не нравился, но тем-то и хороши все преступления, что до их совершения ничего криминального еще нет.

— Тут такие деньжищи, брат! — восхищался Рябинин, ходил под сенью балок и пахал кроссовками песок. — Лукин, сколько тут денег?

— И-и!!! —закатывал честные голубые глаза Лукин. — У-у!!!

Лукин бил себя в грудь, и грудь отдавалась, как пустая бочка. Шило ерзало у него в попе. Раздражение копилось в нем слишком долго. Жизнь летела мимо, а он пахал на Веселуху, как будто так и надо!

«Мне неймется! — говорил он сам себе, и похаживал короткими ножками, вальяжным шагом, и мечтал. — Веселуха у меня узнает! Я — птица другого полета. Сокола нельзя запрягать в телегу», — взвивался Лукин.

Он наворачивал круги и спирали вокруг завода; там неподалеку был заброшенный колодец, и Лукин, как гордый демон, присаживался на его край — ножка на ножку, но сидеть долго не мог, вскакивал и вглядывался в черную воду:

— Ну чем, чем я хуже Яна? Почему он выигрывает честно, а меня тянет жульничать? Я презираю этого человека. Я ему ужасно завидую!

Зла фурия во мне смятенно сердце гложет.

Злодейская душа спокойна быть не может.

Я к ужасам привык, злодейством разъярен,

Наполнен варварством и кровью обагрен.

Уже местами пожелтели и поредели кудри кленов и тополей. Лукин крал. Он вставлял шланг с входящими денежными потоками к себе в бензобак, или в карман, или попросту в унитаз. Финансовые потоки плыли сквозь его липкие руки. Иногда на строительстве появлялась мадам Веселуха: то возникала неслышно за спиной у рабочих, в шелковом зеленом балахоне, в белой шапочке поверх волны волос, то стояла на солнце, запрокинув голову.

Однажды вечером, когда синяя мгла нашла на поля, зажглись фонари, и сквозь наш мир проступил мир иной, Лукин и мадам Веселуха с глазу на глаз сидели в укромном уголке одного милого ресторанчика близ Пяти углов. Жена у Веселухи была красавица — тут уж не попишешь, и Лукин был еще ничего себе мужчина, галантный, только вот не физик, и глаза у него отсвечивали ярко-голубым мошенническим цветом.

— Да бросай ты своего Веселуху, — шептал Лукин жарким шепотом. — Что, любишь ты его, что ли?

Мадам Веселуха вздохнула и положила в рот маленький кусочек киви

— Опять ты за свое. Забудь, это невозможно.

— Вовсе нет, — возразил Лукин страстно. — Я знаю, что говорю. Ситуация такова, что я могу легко оставить Веселуху ни с чем. Тогда и ты, милая моя, тоже останешься ни с чем...

— Угрожаешь? — повернулась мадам Веселуха.

— Информирую, — ответил Лукин.

— Зачем?

Лукин улыбнулся ослепительно:

— Повторяю свой вопрос. Ты любишь своего мужа?

Мадам Веселуха задумалась.

— Не знаю, — с сомнением произнесла опа наконец. — С ним рядом... поле какое-то образуется, что ли... Как-то он это делает... Я рядом с ним просто пропадаю. Ему, по-моему, без разницы, я или какая другая. С другой стороны, благодарность... Он меня из пацанки, провинциалки в люди вывел — кто я без него?

Мадам Веселуха вздохнула и рукой поправила волосы. Лукин, сходя с ума от ее запаха, тихо нашел под столом ее коленочку и вкрадчиво, внушительно сказал ей:

— Никогда не живи ради других, красавица.

Мадам Веселуха покраснела, как кленовый лист.

Так был составлен этот ужасный заговор, и Ян Владиславович ничего не знал, иначе он намотал бы на руку золотисто-каштановые волосья этой стервы да выкинул бы ее за борт «в надлежащую волну», а Лукина вызвал бы на поединок и, конечно, убил бы его, потому что Бог — он правду видит. Но Ян Владиславович ничего не знал. Вообще, после заграничного турне директор впал в эйфорию и очень себя полюбил. Например, он днями занимался собственными научными работами, отдав все текущее управление на откуп Лукину.

— На фирме все хорошо, — легкомысленно говорил он, попивал кофе с бальзамом, — а я Оксфордскому университету одну разработочку обещал, так должен закончить.

Достойна упоминания и сама эта «разработочка»: в качестве побочного эффекта она позволяла находиться одновременно в нескольких местах, или, по выражению Яна Владиславовича, «сидеть на двух базарах одним задом». Веселуха с удовольствием применял этот побочный эффект: его можно было одновременно застать в Сиэтле, где он выступал с докладом, в Малайзии, где он заключал очередной контракт, и в двух точках его кабинета: на окне и в кресле.

— Уникальная возможность для составления коктейлей, — потирал он руки. — Напитки всего мира доступны мне одновременно!

Сентябрь выдался теплый, почти жаркий, и мадам Веселуха ходила с голыми руками, в развевающихся одеждах, а волосы ее блестели на солнце, как струи водопада. Лукин сходил с ума и крал все больше.

Иногда являлся на стройке и Паша Ненашев, хотя ему-то тут было вовсе нечего делать — по мнению Лукина: Паша приходил на закате, опирался на какой-нибудь ящик, и оценивал, и прикидывал. Результатом его молчаливых

визитов было то, что он попросил Лукина представить ему смету строительства.

— Э-э! — рассмеялся Лукин. — Не далеко ли, мой друг, ты зашел? Ты у нас кто? Менеджер по продажам. Ну, вот и продавай.

— У меня есть все основания полагать, — сказал Паша безлично — что дела нашей фирмы идут неблестяще. Также я намерен в ближайшее время доказать, что причиной тому являются корыстные действия некоторых собственников фирмы.

И Паша Ненашев посмотрел на Лукина. Но тот не убился, а рассмеялся.

— Доказательства! — сказал он радостно, — Доказательства!