"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

И Империя распадается с головы.

Форум потерян, Вечный город разрушен, его парящие острова навсегда погрузились в сердце того бездонного мира. Он никогда не будет восстановлен. Император правит теперь с Авалона — как и прежде, — а Земля, в свою очередь, правит им.

Но и это было по его замыслу.

Всю свою жизнь я сражался за сохранение Империи, считая ее необходимым злом, лучшей надеждой для человечества в огромной, безразличной вселенной. Я также уничтожил ее. Меня заставили уничтожить ее, как заставили уничтожить сьельсинов. То, что было построено как бастион, защищающий человечество от прилива, стало колодцем, в котором оно могло утонуть. Но я разрушил стену, и воды, которые я освободил, превратились в кровь на звездах.

Вспыхнула новая война, ее пламя разгорелось от углей старой.

Могло ли быть иначе?

Мог ли я занять трон?

Я верю, что мне никогда не суждено было этого сделать. Видения, которые я видел: себя в золотой короне, с обнаженной грудью, Селену на коленях — у моих ног — я считаю предупреждениями. Разве Ушара не предложила мне Селену в качестве игрушки? Разве она не предложила мне власть над звездами? Какая разница... если я взял эту власть себе?

Тем не менее, я верил, что трон принадлежит мне. Верил, что Александр мертв, а принцы Капеллы — по крайней мере, те, кто отплыл к Гододдину или находился на «Арарате». Я забыл основные законы природы. Мы все забыли — забыли — перед лицом всего того, что произошло.

Мы не знали, что плывем к своей гибели. К моей гибели.

Возможно, вы видели это? Тот роковой день в Башне Морн.

Эшафот. И веревку.

Они транслировали это, вскоре после того, как мое правление — короткая свеча — было погашено, передавали это на каждую планету, луну и освещенную лампами станцию в галактике, ретранслировали это в дни, предшествовавшие вступлению Змея на трон.

Мою казнь.

Я говорил, что могила — это краеугольный камень цивилизации? Моя могила — моя смерть — стала краеугольным камнем реформированной Империи. Существо, правящее из опустошенного Авалона, делает это в немалой степени на том основании, что именно оно привлекло меня к ответственности. В глазах многих я стал еще одним Бонифацием Самозванцем — еще одним Бонапартом. Тираном-узурпатором. Иконоборцем. Цареубийцей. Убийцей мира. Разрушителем.

Вот кем они меня сделали.

На это ушли столетия.

Моя победа при Гододдине — победа моего повелителя — произошла почти в вакууме. Выживших было так мало, галактика настолько обширна и холодна, а господство человека на ее пустынных звездах настолько незначительно, что, вероятно, еще есть планеты, которые не знают, что война закончилась, и чьи подданные живут в страхе, что сьельсины все еще могут однажды прийти. Планеты, которые не слышали об Адриане Марло, о Пожирателе Солнца или о выскочке-принце, сидящем на Солнечном Троне.

Тем не менее, их мир изменился.

Переделанный огнем.

Когда я жил на Джадде, то часто взбирался на склоны Гефеста. Отправлялся в тропический лес, покрывавший более отдаленные склоны. Там время от времени вспыхивали большие пожары, вызванные огнем горы. Нередко я встречал струйки лавы, стекающие с горы к морю, или горящие деревья. Не раз сгорали целые рощи.

Но потом все снова отрастало. Нежные побеги в почве, черной как ночь. Зеленые как положено.

Шум прибоя. Крики чаек.

Музыка далекого смеха.

Мы все еще находились в варпе — и должны были оставаться в нем еще много дней. До встречи оставалось еще некоторое расстояние. Много световых лет. Во время одного из своих возвращений с мостика я остановил трамвай и спустился в район кольца, в деревню, которую дануанцы сделали своим домом. Вода поднималась вдали, огибая окружность барабана, так что казалось, будто волна вечно угрожает обрушиться на поселение, и, подняв глаза, я увидел тут и там белые очертания маленьких лодок. Жители деревни, а иногда и люди из моей обслуги, отправлялись к водоему ловить рыбу по старинке. Они жарили ее на берегу, как мы делали это на Фессе давным-давно.

Не прошло и трех дней с тех пор, как я отдал тот роковой приказ, с тех пор, как Наблюдатели были свергнуты, а сьельсины превратились в прах. Люди из этой маленькой деревни уже двигались дальше. Группа жителей сидела на бетонном берегу, собравшись вокруг металлической бочки, в которой они развели костер. Воздух наполнял аромат жареной рыбы, а за ними вездесущая стайка детей бегала и плескалась в воде, где та подходила к деревенским постройкам.

Я облокотился на перила, наблюдая, как чайка борется с ветром, казалось, зависая на одном месте на некоторое время. В этом огромном пространстве всегда был ветер. Он трепал мои волосы, плащ, подол моей туники.

Я вспоминал другой океан, другую стаю птиц.

Если для выживания нужно взять в руки оружие, говорил Гибсон, то ты должен это сделать.

Это мое бремя, ты это хочешь сказать?

Оно было слишком тяжелым.

«Лорд Марло!» Один из мужчин у гриля поднял руку. «Вы голодны?»

Я удивленно уставился на него. Сельские жители так долго боялись меня и моего положения... и вот один из них обратился ко мне... Мужчина — у него было честное лицо, бледное и пятнистое, как у всех них, дануанцев с рыжими волосами — поднял одну рыбу на вертеле в молчаливом приглашении.

Я не знаю, почему я это сделал, не знаю, что привело меня в деревню в тот день, в тот момент. Но я улыбнулся и, перекинув плащ через перила, спустился по ступенькам, чтобы присоединиться к ним. Улыбающийся мужчина положил рыбу на лист фольги и передал ее мне. Она была горячей, и я осторожно взял ее в руки, ожидая, пока она остынет.

«Говорят, война закончилась», — сказал он.

«Сьельсины побеждены».

Люди, собравшиеся у гриля, посмотрели на меня серьезно. Затем заговорил один из них, мужчина постарше, с седеющей рыжей бородой. «Жаль, что мы не смогли сражаться вместе с вами».

«Вы сражались», — ответил я. «На Дану».

Воспоминание о бегстве из разрушенного дома на мгновение затмило ложное солнце, и бородатый мужчина спросил: «Они действительно ушли?»

«Не все». Я поправил рыбу в руках, чтобы не обжечь их. Жареное мясо пахло восхитительно, лучше любой еды, которую я мог вспомнить. «Но будет мир».

Люди улыбнулись, но улыбки были смущенными. Они одобрительно закивали. «Ваш мир, милорд».

«Мой мир...»

Вот почему я это сделал, не так