Погоня за судьбой - Ди

С той стороны аудитории поднялся парень в толстовке.

— Но шкала уже давно устарела! — ломающимся голосом заявил он. — Мы не сможем понять более развитые цивилизации, ведь они существуют по иным принципам! Может, они вообще не используют энергию! Поэтому мы не сможем предсказать их поведение!

— Возможно, вы правы, — задумчиво кивнул Агапов. — В свете последних событий мы все задаёмся разными вопросами. Тот факт, что мы принципиально не можем понять другие цивилизации, мы можем констатировать уже сейчас, когда нечто… И я не побоюсь этого слова — некто — уничтожает наши планеты одну за другой…

Зал возбуждённо, почти испуганно загомонил, а черноволосый молодой человек впереди меня подал голос:

— Так значит, мы все обречены?

— Я не знаю. — Агапов поднял руку, пытаясь унять шум и повышая голос. — Возможно, мы сможем дать адекватный ответ этому вызову. Но я точно знаю, что явление, повторившееся дважды, становится системным, и кто может сказать, через сколько лет оно повторится снова? Или месяцев? Дней?.. За то, что я сейчас скажу, мне бы сделали выговор, но, к счастью, я здесь гость. Вольнонаёмный… Я склонен полагать, что у какой-то разумной силы есть план по ликвидации людей как вида. О причинах можно только гадать, но они совершенно точно есть.

Повисла гробовая тишина. Профессор поправил очки на носу и устремил взгляд в аудиторию.

— Так что, возможно, именно вам, уважаемые… пока ещё студенты, предстоит ответить на брошенный человечеству вызов. И я не сомневаюсь — вы преуспеете… С момента выхода человека в открытый космос прошло каких-то сто восемьдесят лет, и столько же — с создания первого произведения искусства на орбите. Алексей Леонов запечатлел восход Солнца цветными карандашами… Мне кажется, в этом есть сильный символизм, ведь существуют всего три вещи, имеющие начало, но не имеющие конца — это Вселенная, технический прогресс и творчество.

Тишину вновь прорезал скрип ручек по бумаге, а профессор продолжал:

— Сумев объединить второе с третьим, человек нащупал дорогу к познанию первого и начал свой путь. Кто-то скажет — мы, люди, уже нашли и заселили полдюжины планет, а я отвечу: не обольщайтесь. Эти планеты мы нашли неспроста. Их наверняка кто-то оставил для нас, словно подарки под ёлкой, которые лежали в ожидании, пока мы доберёмся до них и распечатаем упаковку. Мы ещё почти ничего не знаем и не умеем, разведанный нами сектор не покрывает и миллиардной доли объёма нашей галактики среди миллиардов и миллиардов галактик в гигантской многомерной мультивселенной…

Я больше не слушала. В висках гудело, веки наливались свинцом, а картины, которые вызывал к жизни голос Агапова — бескрайние пустоты, спирали галактик — плыли и размазывались. Я положила голову на стол, пахнущий старым деревом и высохшей жвачкой. Звуки доносились обрывками, глухие, будто из-под воды. Отдаляясь, успокаивающий голос Агапова вещал:

… — компактный малозатратный варп-двигатель высокой мощности — это следующий этап развития, к которому мы почти вплотную приблизились. Ограничения общей теории относительности остались в прошлом, потому что на траектории движения «пузыря» мы просто увеличиваем скорость света, но при этом не преодолеваем световой барьер…

Тьма накрывала с головой, густая и безразличная, и последнее, что я почувствовала, был холодный металл мехапротеза под щекой…

Глава XIV. Круги на воде

… В кромешной тьме светились бледные пятна — белые простыни вдоль стен, укрывавшие мрак, тьму, разлагающееся ничто. Чёрный туннель, промозглые стены и давящий низкий потолок висели над бетонным саркофагом, а сырая затхлость впитывала всё моё естество, вытягивала душу.

— Мы тебя ждём… Давно заждались. — Безжизненный шелест окоченевших губ поплыл сразу отовсюду.

Узкая, тесная камера. Меня вмуровали в неё, построили её вокруг меня, не оставляя малейшей возможности пошевелиться. Она сдавливала своей незыблемостью. Панически вращая глазами, я даже не могла выдохнуть, не могла разомкнуть губы, чтобы что-то произнести. «Доктор Хадсон… Помогите, я не могу выбраться…»

— Зачем ты вернулась? — зашипел голос внутри моей головы. — Ты накликаешь на себя беду, воровская душа. Ты забыла прибраться за собой, и теперь они обо всём узнают. Но не всё так плохо — они не найдут тебя в этой могиле. Никто не найдёт…

Ослепительной вспышкой загорается мир вокруг. Невидимая сила подбрасывает меня высоко в небо, закручивает волчком и швыряет на землю, в колючие кусты. Сидя в зарослях, я намертво вцепилась руками в решётку ограды — лишь бы меня не сунули обратно в саркофаг.

За забором, в гостиной розового дома напротив прямо под окном лежал изувеченный труп человека. Он медленно поднимался в воздух вместе со стулом, белые пластиковые стяжки лопались одна за другой, оставляя на коже надрезы, сочащиеся кровью. Наконец освобождённый от оков стул с грохотом упал на пол. Слесарь замер в воздухе прямо перед окном меж траурно-чёрных занавесок. Голова его, до того безвольно свисавшая с плеч, поднялась. Два чёрных провала глазниц на лысом желтоватом черепе смотрели мне прямо в душу.

— Лишь одна решётка отделяет тебя от свободы. — произнёс череп голосом доктора Хадсона, и эхо понесло слова вдаль, на болота, мимо туманных облаков, по промозглым равнинам, сквозь прелые лесные заросли. — Решётка твоего собственного тела.

Эхо билось в далёкий каменный забор, потрескавшийся от времени, за которым когда-то жили дети. Теперь за забором никого не было. Даже птицы огибали раскинувшуюся средь болотистого леса территорию интерната.

— Там, где всё началось, есть ещё одна решётка, — донёсся из промозглой дали свистящий шёпот.

Я снова ощутила тьму саркофага, сжимавшую меня бетонными тисками своих объятий, и вдруг пространство взорвалось яркими искрами, разлетелось на мельчайшие осколки, и я очнулась на переднем пассажирском сиденье брошенного пикапа…

«Где я?! Где мой саркофаг…» Некоторое время судорожно ощупывала руками пространство вокруг — кожаная обивка сидений, мягкий потолок, дверь с кармашком, в котором валялись какие-то инструменты — кусачки, моток изоленты, канцелярский нож… «Где я… Я здесь, в лесу, возле ручья…»

Прошедший день миражом таял в разноцветной наркотической дымке, сознание окуталось маревом полубреда. Снаружи было ослепительно светло, мир за стеклом выжигал глаза красками, заставляя болезненно щуриться и закрываться руками. Под утро облака отступили, свет и тепло одержали верх в этой бесконечной битве стихий, но это продлится недолго. Вскоре свинцовые тучи, собрав силы на горизонте, перейдут в контрнаступление, а пока…

Я пошарила под ногами, подобрала светлый цилиндр, припала губами к носику и затянулась. Уже отлично знакомый — и желанный — ледяной вихрь побежал по телу, пропитывая собой мышцы, наполняя каждую клетку жизнью. Жизнью взаймы…

А между тем — природа ликовала. Снаружи тонкими