Погоня за судьбой - Ди

подошла к кануну, над которым застыло небольшое распятие. Скосив глаза на лежащие тут же свечи, взяла одну из них и осторожно, стараясь не дышать, подпалила от уже горящей. Глядя на танец свечного пламени, я чувствовала странное опустошение. Душа будто погружалась в чёрную бездну, напитываясь болью от совершённых деяний. Убитые люди, искалеченные судьбы, сломанные жизни. Всё это происходило рядом со мной, из-за меня, будто я была ураганом, сметающим всё на своём пути. Он, может, и рад был бы дарить людям радость, нести счастье и достаток, но такова природа урагана — разрушать. Он больше ничего не умеет…

— Я могу вам чем-то помочь? — раздался тихий деликатный голос.

Я вздрогнула, обернулась и увидела священника. Коренастый, небольшого роста, в чёрной мантии, с массивным крестом на груди, он, сцепив руки, вопросительно-выжидающе смотрел на меня умными и добрыми глазами из-под массивных очков. Седые волнистые волосы были забраны в аккуратный хвост. Он стоял так тихо, будто вырос из самой тишины этого места.

— Не уверена, — ответила я. — Можно я просто постою тут немного, а потом пойду?

— Конечно. Как скажете. Если понадоблюсь, я буду рядом, — сказал священник и растворился в приалтарной тьме, став её частью.

Неожиданно мне захотелось поговорить хоть с кем-нибудь, поделиться наболевшим, покаяться в содеянном. Покаяться? Нет, это вряд ли… Перед глазами то и дело восставал образ — маленький Саша, его ручка, тянущаяся ко мне сквозь тьму, и едва слышное: «Пожалуйста, возвращайтесь». Эта тьма была плотнее церковного мрака, и в ней не было ни распятия, ни свечи.

— Уважаемый… — позвала я священника. — Чуть не сказала «отец», но отцом вас язык не поворачивается назвать… Не знаю, почему — не могу. Странно…

Священнослужитель материализовался по правую руку от меня и устремил задумчивый взгляд на распятие.

— Это не обязательно, — легко сказал он. — Вы пришли сюда, и это уже благо. А Отец у нас у всех один — и это точно не я.

— Скажите… Прошло две тысячи лет… — Единственный, вечный вопрос пришёл мне на ум. — Почему человека всё ещё нужно запугивать адом и поощрять раем, чтобы он был хорошим? Ведь это автоматически значит, что такой человек — плохой, и хорошим он может стать только из-под палки.

— Вы описываете не веру, а систему управления, — задумчиво поправил священник. — Страх смерти — вот что заставляет нас спешить, совершать глупости и ошибки. Я не думаю, что есть плохие люди — есть заблудшие души, потерявшиеся в лабиринтах своего страха. Такой страх свойственен только людям, потому что только люди из всех живых существ осознают свою конечность. И страх этот исходит от того, что люди добровольно подвешивают себя над бездной безбожия.

— Даже если Бог есть, Вселенная настолько огромна, что ему просто не до нас, — сказала я.

— Человеку иной раз необходимо веровать в какую-то высшую силу, иначе он остаётся один на один с бездной, — заметил священник, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Тонкая ниточка сердечного ритма отделяет заблудших от безвременья и вечной тьмы, в которую они веруют. Разве можно избавиться от страха, если вы убеждены, что единственное, что ожидает вас после последнего удара сердца — это тьма? Ничто. Полное, бесповоротное небытие.

Слово «ничто» он произнёс не громче остальных, но в тишине зала оно прозвучало, как удар колокола. А затем оно будто упало на мраморный пол с глухим, леденящим стуком и покатилось ко мне, в ноги. По спине побежал холодок. Это «ничто» было не абстракцией — оно было состоянием, в котором я жила уже много лет. Оно было отсутствием Кенгено, отсутствием Марка, пустотой внутри, которую я пыталась заполнить местью, адреналином и болью.

Он говорил о смерти. А я узнала свою жизнь.

— А что, если они правы, и там ничего нет? — спросила я. — Что, если однажды сердце остановится, а тело просто превратится в вещь, в гору бесполезного мяса?

— Историю Иисуса впервые рассказал тот, кто видел всё своими глазами. — Священнослужитель улыбнулся. — Никто не знает достоверно, что нас ждёт. Вам легче от осознания вечной пустоты и ничто?

— Нет, не легче, — призналась я.

— В том-то и дело. — Священник взглянул на меня. Блики свечного пламени отражались в стёклах, и на миг мне показалось, что это горят не отражения, а сами его глаза. — Поэтому вы пойдёте дальше — искать свой путь и свою силу, а я останусь здесь. Потому что я их уже нашёл.

— Хорошо иметь абсолютную, непоколебимую веру, — заметила я. — С ней намного проще жить.

Первая капля воска упала на металл ладони, застыла крошечной полупрозрачной кляксой, как шрам от иной, нездешней боли.

— Не бывает абсолютной веры, — сказал священник. — Только ноль всегда абсолютен, он превращает всё в ничто. А нам, людям, свойственны сомнения, и это нормально. Вера, не прошедшая через горнило сомнения — это фанатизм. А сомнение, не нашедшее выхода в вере — это отчаяние. Лишь глупцы и фанатики никогда не сомневаются.

Мы стояли рядом и молчали. Служитель церкви, смысл жизни которого был в спасении человеческих душ, и убийца, чьи руки были по плечо в крови. Я хотела рассказать ему всё — от начала и до конца, во всех подробностях. Попросить прощения за всё, что творила, за все отнятые жизни, поплакать у него на плече крокодильими слезами. Однако во всём этом не было смысла, как нет смысла показывать рисунок, сделанный углём, человеку, который всю жизнь читал фрески.

Я смогла лишь выдавить из себя:

— Мир рушится. Я это чувствую.

— Это было и это будет, — спокойно ответил он. — Вавилон пал, Вавилон забыт. Построен новый Вавилон, с единым языком, но новыми идолищами и новыми разделительными рубежами. И этот Вавилон тоже падёт. Однако каждый его житель имеет свободу выбора — и каждый в силах сделать правильный.

Порыв гулявшего в здании ветра ударил в спину, свеча в моей руке потухла. Пламя исчезло, оставив после себя лишь тонкую струйку дыма и запах сгоревшего времени.

Я сказала:

— Мне пора идти.

— Идите, — ответил он. — Это лучшее, что можно сделать, когда не на что опереться. И иногда, чтобы найти опору, нужно сперва отпустить всё, что держит на плаву…

* * *

Возле церкви было пусто. Не было полицейского фургона, в кустах меня не поджидали бойцы спецназа, поэтому я выбралась под свет фонарей и отправилась дальше по проспекту.

Миновав широкую кольцевую дорогу, я вышла к старым заброшенным рельсам. Две неровные ржавые колеи уходили вдаль, потрескавшиеся бетонные шпалы были подсвечены тусклыми фонарями тянувшейся параллельно улицы. Тело гудело от