Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

— Адарис, я должна тебе кое-что рассказать, — начинаю осторожно. — Это касается Хелмара и Дояны.

Он замирает, слегка сдвигая брови.

— Говори, Элария. Что ты хочешь мне рассказать?

— В коридоре… сегодня перед нападением. Я шла и вдруг услышала их разговор. Они говорили о троне, о том, что Дариан должен сесть на него любой ценой. Что ты… что ты угроза, которую нужно убрать. Они боятся тебя, Адарис. Боятся, что ты заявишь права, и готовы на все, чтобы остановить.

Адарис резко отворачивается, отходит к окну, и я замечаю, как его руки сжимаются в кулак.

— Ты подслушивала, Элария, — произносит он с ноткой упрека, но без настоящего гнева. — Рисковала собой ради этого. Если бы они увидели тебя, если бы заподозрили… — он замолкает, взгляд его становится тяжелее. — Ты и так уже пострадала сегодня. Из-за глупой девки, которая решила отыграться на тебе. А если бы это были они? Если бы нож был в их руках?

— Я не нарочно подслушивала, — отвечаю быстро. — Просто шла, и они появились. Я спряталась, потому что… потому что так получилось. Они еще сказали, что следят за мной. Что если я стану проблемой, если передам тебе что-то… устранят.

— Хелмар всегда был змеей, Дояна — его клыками. Я уверен, что это они отравили отца, чтобы убрать его и посадить Дариана, как марионетку, которую легко дергать за нитки. Но они просчитались — я не дам им времени на следующий удар. Они не тронут тебя, — произносит он твердо.

Я смотрю на него, на эти сжатые кулаки у окна, и думаю: он уже в который раз за сегодня твердит о защите, о том, что никто не тронет меня, и это звучит искренне, но воспоминание о том, как он прижимал меня к парапету, как шептал о власти и о том, как ему нравится видеть мою борьбу, мою сдачу, не складываются в общую картину.

— Ты говоришь, что не позволишь никому тронуть меня, но на башне… помнишь, что ты сказал тогда? Перед тем, как я едва не упала. Ты говорил, что тебе нравится моя борьба, что ты наслаждаешься, когда я сопротивляюсь. Что это часть игры, часть власти, которую ты держишь надо мной. Что даже если я сломаюсь это будет твоим удовольствием. А теперь… теперь ты заботишься? Злишься на ту девушку, лечишь меня, обещаешь защиту. Это слишком… слишком много заботы для того, кто говорил, что хочет видеть, как я ломаюсь.

Я замолкаю, глядя на профиль его лица, и чувствую, как его имфирион вспыхивает чем-то уязвимым, что он тут же прячет глубже. Сейчас он не усмехается, как обычно, когда я задеваю его за живое, а просто стоит, позволяя тишине растянуться между нами.

— Помню, — произносит он наконец. — Каждое слово помню, Элария.

Адарис поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах какое-то сопротивление, словно он взвешивает каждое слово, решает, стоит ли открывать эту дверь в свою душу, которую так долго держал под замком.

— Ты была права тогда. — Он делает паузу, выдыхая сквозь зубы. — Я хочу, чтобы все ненавидели меня. Так проще жить. Если все боятся тебя, никто не увидит слабости, которую можно использовать. Иногда я не сдерживаюсь и могу показаться жестоким, но я не убийца, Элария. Когда я увидел, как ты падаешь с той башни. Понял, что ты могла погибнуть из-за моей несдержанности. Не думал, что когда-то смогу сказать такое кому-то, но с тобой… с тобой все иначе. Я хочу, чтобы ты доверяла мне — не как хладница господину, а как… как равная.

Он делает шаг ближе, рука его замирает в воздухе в желании коснуться меня, но в последний миг опускается, сжимаясь в кулак у бедра.

Хочется отвернуться от него за эти качели, в которые он меня вогнал, словно можно шептать о ломке, о наслаждении от моей боли, а потом вдруг перевернуться и говорить о сожалении, о доверии, как ни в чем не бывало. Но вспоминаю слова Хельмы, о том, как Адариса отвергли с рождения, спрятали, как ошибку, и понимаю, что не могу… просто не могу сейчас отвернуться от него. Он стоит здесь, уязвимый, как никогда, ища во мне опору, которую, наверное, никогда не знал, и, может, я должна дать ему этот шанс, чтобы увидеть, изменится ли он на деле, или это просто еще один слой его маски.

— Я готова простить тебя за все, Адарис. Если ты действительно сожалеешь и хочешь, чтобы я доверяла тебе как равному, то выполни одну мою просьбу.

Адарис замирает, и в его глазах появляется интерес, словно он заранее готов согласиться на все, о чем бы я ни попросила.

— Выполню. Только скажи, и я сделаю это.

Слова замирают на языке, пока я смотрю на него. Как сказать ему о Сарене? Он думает, что я просто попрошу о чем-то простом, о книге, например, а я вот-вот упомяну другого мужчину, того, кто обещал мне море, и жизнь за этими стенами. Боюсь, что Адарис оттолкнет меня, и эта близость, которую я только начала чувствовать от него, рассыплется, как песок. Но если не скажу сейчас, то когда?

Он смотрит выжидающе, хмуря брови от нетерпения. А я лишь вдыхаю глубже, собирая слова в кулак, и наконец выдыхаю их.

— Ты можешь разузнать об одном эриде? Для меня. Это важно. Его зовут Сарен. Он усмиритель, служил в казармах Ордонанса, но его отправили на границу, в Арвалис. Говорили о бунте там, о солдатах, которые примкнули к мятежникам. Я… я давно не знаю ничего о нем.

Произношу это быстро, слова вылетают одно за другим. Уже думаю, что он сейчас просто отшвырнет меня с такими просьбами, отвернется и скажет, что я не стою его времени, но его взгляд опускается на мои руки, потом поднимается ко мне, и я вижу, как морщинка между бровями углубляется, а губы сжимаются в тонкую линию.

— Бунта в Арвалисе нет, Элария, — произносит он наконец, с ноткой удивления, которое прорывается сквозь его обычную уверенность. Он моргает, словно сам не верит тому, что говорит. — Нет бунта. Не было. Я бы знал. Никаких мятежей, никаких солдат, примкнувших к бунтовщикам.

Пол уходит из-под ног. Мир качается, как на той башне, когда парапет крошился за