"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

Лориан подошел, не дожидаясь приглашения, и оторвал его. Не говоря ни слова, он вложил свиток мне в руку. Длина всего свитка не превышала половины локтя, а высота - около двух дюймов. На нем был изображен синусоидальный график красного цвета на белом фоне, отражающий интенсивность во времени. Я увидел два пика, разнесенных не более чем на две секунды, второй из которых был длиннее и менее интенсивный, чем первый, и чуть ниже...

Я замер и смял бумагу в руках.

«Что это?» — спросила Селена.

«Что это значит?» — спросил наставник Пританис.

Я посмотрел на него и на Лориана, который все еще молча стоял рядом. «Как давно это было снято?» — спросил я.

«Пятьдесят... семь часов назад», — ответил Лориан, глядя на свой терминал.

«Это не часть фона, — сказал Пританис, — но оно очень, очень старое».

«Насколько старое?»

«Что это значит?» — еще раз спросил Пританис, не отвечая.

Я еще раз посмотрел на слова — на смятую распечатку. Селена смотрела на меня, и я знал, что Лин и остальные тоже это слышат. Наконец я посмотрел на самого Лориана. «Только то, что ты сказал», — ответил я, и ужас сменился спокойствием. Пониманием. «Мы больше не встретимся».

«Но что это значит?» — спросил Пританис в третий раз. «Где вы был...»

«Это не вопрос», — пояснил я. «Это напоминание».

Тогда меня охватило осознание огромности того, что я держал в руках. Сигнал, перехваченный Искателями, был старше всего человечества, старше, возможно, самой Матери-Земли и ее солнца. Он не был частью музыки творения, хотя был почти таким, эхом из вечности. Сообщением.

Для меня.

«Спасибо», — сказал я. «Я понимаю». Это была последняя милость. Знак.

Я все еще был на пути.

«Ты не собираешься нам рассказать?» — спросил Лориан.

Я оглянулся на тело Сироты, где мои люди суетились, наводя порядок после хаоса, воцарившегося на совете. «Может быть, в другой раз».

ГЛАВА 86

БОЛЬШЕ НЕ ДЬЯВОЛ

Должен быть дождь, помню, подумал я, наблюдая за тем, как люди из АПСИДЫ несут тело к подготовленному месту в саду. Когда я в последний раз видел дождь? Должно быть, это было на Гододдине, в Катраете, но я не мог вспомнить. Это осознание выбило меня из колеи, и я почувствовал себя наблюдателем, призраком, парящим в воздухе рядом с теми немногими, кто собрался у могилы, которую мы вырыли, чтобы принять последнего из наших умерших.

Очень немногие пришли. Очень немногие остались.

Рядом со мной стояли Селена, Никифор и Кассандра. И, конечно, был Нима, необычно тихий. Мои экскувиторы стояли рядом, выстроившись в ряды, приветствуя похоронную процессию. Люди Лориана все вернулись на свои корабли, но князь Джадда остался вместе со своими капитанами и мамлюками—гвардейцами — чтобы стать свидетелями конца эпохи.

Ирчтани не пришли, как и Арго с его дануанцами.

Не было ни музыки, ни песнопений.

Эдуард возглавлял процессию, везя тело на медицинских носилках Легиона. Оно было слишком большим для них, и белая повязки, обвязывавшие труп, как мумию какого-то древнего царя, были укреплены, чтобы тело не провисало с обеих сторон.

«Вполне уместно, — тихо сказал я Кассандре и Селене, — что этот корабль станет его могилой».

Затем я увидел их, идущих за носилками: две фигуры в белом, в одеждах, сшитых из простыней, взятых из медики. По их белым рукам текла кровь, черная, как чернила, из тех мест, где они порезались, как и по их лицам, и их импровизированные одежды были испачканы ее темным цветом.

Отомно и Даратама. Почти последние из своего рода — и первые.

Они не смотрели на меня.

Они попросили тело, когда доктор Фарра объявил капитана мертвым. Когда я спросил, что они собираются с ним делать, Отомно только посмотрел на меня, сбитый с толку. «Эка ба-Рамантану», — сказал он. «Я принадлежу Рамантану. В смерти оно мое. Мы должны съесть это, чтобы ничего от этого не осталось в этом мире».

Ты должен есть, Маленький Яма. Голос матери Дораяики царапал внутренние стенки моего черепа. Тогда я почувствовал мучения Пророка, его ужас и отвращение.

«Теперь есть новые пути», — ответил я скорбящему соплеменнику капитана, последнему из обращенных, которых я завоевал на Сабрате — тому сьельсину, который больше не был сьельсином. «Рамантану понимал это».

Пути Элу закончились.

Я положил им конец.

«Iussamnunu ataishayan», — сказал Отомно, его огромные глаза сияли в полумраке медики в тот день, когда мы перенесли бессознательную оболочку Рамантану. Другие остались.

«Да», — сказал я. Человеческое слово, которое старый сьельсин едва понял. «Но их дни сочтены».

«Что с нами будет?» — спросил меня воин скахари и коснулся груди своего товарища — своего хозяина.

Я долго и пристально смотрел на него, прежде чем ответить, а Рамантану все еще дышал на столе между нами. «Tuka ba-kousun», — сказал я. «Вы мои. Я ваш Аэта, а кроме того, император людей. Я убил ваших богов — богов Элу. Когда я отправлюсь на Землю и заберу свой трон, я соберу к себе всех оставшихся в живых представителей вашего рода. Они склонятся передо мной или умрут».

Отомно молчал, все еще касаясь груди Рамантану. Даратама стоял рядом, почти такой же высокий, как я. Его рога еще не выросли, и он был одет в черную одежду Легиона, мешковатую и плохо сидящую, так что казался по крайней мере наполовину человеком. «Он еще жив», — сказал Отомно, когтистыми пальцами нежно почесывая белую грудь своего друга.

«Его разум угас», — пояснил я. Рамантану потерял слишком много крови в схватке с энергуменами в шлюзовом отсеке. Человек, разорвавший ему горло зубами, сделал свое дело. То, что осталось от «Мнемона», имело мало работающих медикаментов и вообще не имело средств для лечения одного из Бледных. Мы даже не могли поместить капитана в фугу, чтобы спасти ему жизнь, поскольку человеческие ясли на борту «Мнемона» были слишком малы, чтобы вместить высоченного ксенобита.

Но «Демиург» исцелил его раны, срастил его плоть и выхаживал его достаточно долго, чтобы костный мозг его нечеловеческих костей — похожих на стекло — мог заменить кровь, которую у него отняло насилие.

Но ущерб был нанесен.

Рамантану слишком долго не получал кислорода. Его разум был разрушен.

«Ты не можешь его восстановить?» — спросил меня Отомно, прищурив глаза.

«Veih», — ответил я.