Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

что тебя Зло карает? Нет, миленький, тебя Добро наказывает. Как говорится, не зная броду, не суйся в воду. А ты сунулся. Ты ведь не понял — идет борьба Добра со Злом. А в такой борьбе все средства хороши. Ну, естественно, порой невиновные страдают. Но цель ведь великая!

— Ага, — со злой насмешливостью сказал Равиль. — У вас великие цели, борьба кипит, а кто в этой борьбе пострадает, вам все равно. Главное — победить, да?

— Ты этого не поймешь, — с видимой скукой сказал ангел. — Тебе даже Коран недоступен, читаешь, читаешь, а истин Его усвоить не можешь.

— Что-то я тебя не пойму, — сказал Равиль с раздражением. — И на нашего ангела ты совсем не похож, глаза у тебя не те. Ты честно скажи, мой ты ангел-хранитель или не мой? Если мой, так и храни от неправедного и несправедливости.

Ангел с треском развел крылья. Словно пальцы усталые размял.

— А кто тебе сказал, что я твой ангел-хранитель? — удивился он. — Сам подумал? И ошибся ты, милый. Не твой я ангел и хранитель не твой. Я Гуняева ангел-хранитель.

— А мой где?

— А нету, — сказал ангел. — Лишенец ты по решению Большой тройки.

— Ну, и какого черта ты тут отираешься? — окончательно рассердился Равиль. — Иди и охраняй этого идиота. Какого... ну да, нельзя поминать, понимаю... Зачем ты в мою душу лезешь, душеспасительные беседы ведешь?

— Объяснить тебе хочу, дураку. Чтобы ты на Гуняева зла не держал. Конечно, то, что он сделал, ни Аллах, ни Иегова не простят. Если не покается и прахом голову не посыплет. А ты должен понять. Для великой цели все средства хороши. Не для себя, для людей Гуняев старался!

— Хорошенькое дело, — сказал Равиль. — Кто-то подличает, в зону тебя законопатить норовит, а ты же должен его пожалеть и понять. Я бы понял, если бы за него не ты, а другие просили. Ну, те, что не на небесах обитают, а в более паршивых условиях. Им-то больше пристало, нет? И целей великих я во всей этой возне не вижу. Подумаешь, жулика запрессовали и в сознанку пойти заставили.

— Я же говорю — пацан, — грустно сверкнул нимбом ангел. — Вся фишка в том, что Добро в этом случае творится... гм... скажем, лапами Зла. Сам понимаешь, мы должны сделать Добро из Зла, другого материала на Земле нет. А ты ведь и сам не понимаешь, чего натворил. Ты с этой бутылкой такое выкинул, никакая установка «Град» по последствиям не сравнится. Ты думаешь, что в камеру ее закинул? Нет, миленький, ты совсем в иное место угодил. И не простят этого ни тебе, ни Гуняеву, который не усмотрел и тем договор нарушил.

— Слушай, — сказал Равиль, поднимаясь и отворачиваясь к окну. — У тебя дел нет, да? Летел бы ты отсюда, тем более что ко мне лично ты никакого отношения не имеешь.

— А ты подумай, — сказал ангел. — Я-то, конечно, полечу. Но ты все-таки подумай. Тем более, все только начинается. Ты думаешь, что с Аукалкой справился. Думаешь, нет больше пресс-хаты. Ошибаешься, мой хороший, она вечна, и ты сам в этом очень скоро убедишься.

— Не ты первый мне это сказал, — горько усмехнулся Равиль. — Уйди, а? Ну, лети, лети, не стой над душой. И без тебя тошно.

— Значит, не простишь? — ангел покачал головой. — Зря. Я-то полечу, а ты ведь останешься.

Равиль остался в камере один. Куда делся ангел, он не знал.

Да и не до ангелов ему было. Своих проблем хватало. Да и что ему ангел этот был? Добро бы его ангел-хранитель прилетел, так ведь нет, чужого принесло, и не просто чужого, а именно того, кто ему пакость сделал. Это все равно, если бы в камеру Славик Гонтарь вошел и сказал: прости ты меня, Христа ради. Знаю, что сволочь, знаю, что козел. Я сам про себя все знаю, только это ведь не я такой плохой, жизнь паскудная.

Он посидел немного на жесткой шконке, уныло глядя в зарешеченное окно. Перспектива была поганенькой, особенно если учесть слова ангела. И все-таки он ни о чем не жалел. Ни о чем. Сделал и сделал. Подумаешь, Добро они творят. Да какое же это Добро, если от него люди помирают? «Что будет, то и будет, — подумал устало Равиль. — Если мы все будем молчаливыми и боязливыми, то ничего хорошего в жизни не будет. Будут нас всех прессовать, хотим мы этого или не хотим. Нельзя так жить. Надо жить совсем иначе».

Все так ведь и есть. Главное — не быть в одиночестве. Мир обязательно станет лучше, если за дело мы все возьмемся одновременно — все мы, включая и тех, кто пока еще не созрел для доброго дела, но кто очень хочет, чтобы мир обязательно стал лучше. Жаль только, что ангелы и их начальники пока еще не на нашей стороне.

Уголовное будущее наступало, оно тянулось к окружающему жадными руками, оно хотело подмять его под себя, сделать его страшным и диким, похожим на лес, где существует один-единственный принцип выживания, где каждый сам за себя, где смерти желают соседу, а себя стараются сберечь хотя бы на один лишний день, и где все одиноки. Все были обречены, а потому сам Равиль не чувствовал себя обреченным.

Глава восьмая

Ночь прошла спокойно.

Да и с утра его никто не вызывал, никто не жаждал его крови, никто к ответу за надуманные грехи не требовал.

Заглянул в волчок незнакомый Равилю контролер, загремел мисками и чайником — завтрак, значит.

Ближе к обеду его отвели в комнату, где к бетонному полу были намертво прикручены потертый исцарапанный стол и два жестких неудобных стула.

— Садитесь, — сухо сказал следователь. — Жалобы на содержание есть?

На живого человека он мало походил. Так, машинка для снятия допросов. Ни единому слову Равиля следователь не верил, с нескрываемой скукой встретил рассказ о Гонтаре и конверте, который он у Равиля перед обыском взял. Доказывать что-то следователю было бесполезным занятием. Он даже не записывал ничего, только шариковой ручкой игрался. И Равиль ощутил отчаяние, как ощущали его сотни других людей, столкнувшихся с неумолимым законом. Кто-то и в самом деле был виноват, кто-то, подобно Равилю, угодил в