Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

— Слышь, Нариманыч, у тебя конверта нету?

Конверт нашелся и, словно отплачивая за душевную щедрость, Гонтарь таинственно поманил Равиля к себе и не громко прошептал:

— Новость рассказать? Говорят, ночью Аукалку бомбанули. Гуняев бесится, опера на ушах стоят. Но толком никто ничего не знает. А ты что-нибудь слышал?

— Ничего, — сказал Равиль, старясь держаться невозмутимо.

— Я так и думал, — кивнул Гонтарь. — А с какого бодуна Паустовский увольняться решил? Прикинь, прибежал утром в отдел кадров, рапорт бросил, все, говорит, с сегодняшнего дня на работу не выхожу.

— Да я откуда знаю? — сделал удивленный вид Равиль. — Мы с ним об этом не говорили. Может, в семье что стряслось?

— Не скажи, — загадочно сказал Славик. — Паустовский мужик тертый, зря рапортами разбрасываться не станет. — И заторопился. — Спасибо тебе, побежал. Надо письмо до десяти бросить, чтобы с вечером уже ушло.

Так вот обычно день и начался.

И все-таки прапорщик Паустовский как в воду смотрел.

Человек он был поживший, да и на жизнь смотрел шире многих других, а люди, которые опираются на свой житейский опыт, редко ошибаются. Особенно если дело касается неприятностей.

Равиля вызвали в оперативную часть.

В первом кабинете сидело несколько оперативников. Они на Равиля смотрели с брезгливым любопытством, так обычно начинающий собиратель насекомых разглядывает новую для него гусеницу — красиво, но вместе с тем и уродливо, надо Фабра полистать, чтобы выяснить, к какому виду бабочек эта тварь относится.

Во втором кабинете сидел майор Гуняев. Бледный и растерянный, он хмуро уставился на Равиля и даже сесть не предложил, что само по себе уже было нехорошим знаком.

— А-аа, наш... герой, — с неопределенной интонацией сказал он, мутно глядя на вошедшего контролера, и приказал: — Закрой дверь.

Когда Равиль закрыл дверь, майор уже был на ногах.

— Значит, отличиться решил, — сказал он, приближаясь к Равилю. Ростом он был ниже контролера, поэтому ему приходилось задирать голову, чтобы заглянуть Равилю в лицо, и от этого физиономия Гуняева становилась надменной и гордой. Если только не замечать испуганной бледности на лице.

— Значит, со злом решил воевать, — сказал майор. — Ах, ты наш Ланцелот, ах ты наш рыцарь Печального образа... На стороне Добра, значит, решил выступить? — и, приподнявшись на цыпочки, неожиданно зло дохнул в лицо собеседника: — А ты хоть знаешь, какую я цену заплатил? Ты хоть знаешь, чего мне стоило Аукалку в этой тюрьме завести? Гранатометчик!

И еще он много чего сказал, он и Равиля охарактеризовал со всех сторон и в основном непечатными эпитетами. В любой камере за такие слова Гуняеву пришлось бы ответить по полной программе, но здесь, у себя в кабинете, он был хозяином. А хозяева выражений не выбирают, хозяева говорят все, что им вздумается.

Равиль молчал. А что в такой ситуации скажешь? Не скажешь ведь, что плевать тебе на майорскую цену, что ни одна цена, уплаченная майором, не может быть выше цены, уплаченной невиновным человеком, который вошел в эту самую Аукалку и не вышел из нее живым. Не скажешь ведь майору, что он такой же преступник, как те, кто сидит в тюрьме и кого он разрабатывает с помощью неведомо каким образом привлеченных им к сотрудничеству демонических сил. Нет, сказать, конечно, можно. Но не поймет майор, не поймет. Им самим такая дорогая цена уплачена, что обо всех других он и слушать не захочет. В глазах у майора сиял блеск, какой обычно бывает у фанатика или карьериста, увидевшего, что на его карьеру нагло и бессовестно посягают. В фанатизм майора Равиль не верил. Не похож был Гуняев на человека, мечтающего повсеместно истребить само понятие преступления и добиться всеобщей справедливости. А вот о карьере майор всегда говорил много и охотно и даже не скрывал ни от кого, что его заветное желание просто и банально — стать генералом. А поэтому хоть что ты ему говори сейчас, любые доводы приводи, не станет майор Гуняев тебя слушать, ведь ты стоишь на ступеньке его служебной лестницы и мешаешь ему подняться вверх, где желтеет дверь генеральского кабинета.

— Ну, как я ИМ объясню... — страдальчески сказал Гуняев. — Ну, разве ОНИ поверят, что один-единственный идиот... Убил бы падлу!

Равиль лишь независимо пожал плечами.

— Ты мне скажи, — вдруг спросил Гуняев. — Тебе-то на кой хрен это надо было? Только не надо мне этих слов о чистых руках, о справедливости. Ты ведь и сам не знаешь, с чем ее, эту справедливость, едят!

И снова Равиль промолчал. Потому что непонятно ему было, кого Гуняев в виду имел — начальников, которые с него показатели требовали, или действительно ТЕХ?

— Иди, татарская морда, — сказал Гуняев. — Иди и не обижайся, если что... Я ведь тебе сделаю!

Смысл этих слов оперативника Равиль понял после обеда, когда к нему в каморку с обыском пришли. Был среди вошедших следователь прокуратуры, два оперативника из колонии и еще один, которого Равиль не знал. И понятые были — все тот же остроносенький Славик Гонтарь и медлительный медведеобразный Федор Степанович Охрименко из хозяйственного отдела.

Искали недолго.

— Понятые, прошу подойти к столу, — позвал следователь.

На столе лежал конверт, который утром у Равиля взял Гонтарь. Конверт был заметный, с первомайским лозунгом и уголок был измазан чернильной пастой. Равиль посмотрел на Гонтаря. Славик покраснел, шмыгнул носом и отвернулся.

В пакете, как и следовало, ожидать, находилось несколько чеков. Понятное дело, оперативники свято выполняли указание начальства и не поскупились, положили на хороший срок. И все-таки Равиль этого не ожидал. Нет, мстить ему Гуняев должен был обязательно, но чтобы так!.. Подстава была наглой и бессовестной, руки у Равиля похолодели, кровь быстрыми толчками стала ударять в виски, тело ощутило неожиданную слабость. Равиль, не отрываясь, смотрел на Гонтаря. Гонтарь смотрел на конверт, словно не он его подбросил несколько раньше.

— Сука. — сказал Равиль.

— Вы тоже подойдите к столу, — сказал следователь и требовательным верблюдиком глянул на Равиля. — Можете сказать, что находится в конверте?

— А вы его спросите, — кивнул Равиль на Гонтаря. — И их...

Один из оперативников неприятно всхрапнул.

— Ты еще скажи, что в первый раз это видишь, — хмыкнул он. — Отпечаточки-то на конвертике, наверное, имеются. Залапал ведь, поди, конвертик потными