Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

Следователь закончил писать и бережно уложил конверт в полиэтиленовый пакет, который опечатал белым квадратиком бумаги с печатью прокуратуры.

— Понятые, распишитесь, — попросил он и, не глядя на Равиля, спросил: — А вы, конечно, от подписи отказываетесь?

А кто бы в этой ситуации поступил иначе. Конечно же Равиль отказался.

Только это ему мало помогло.

Следователь, сопя и почесывая переносицу кончиком шариковой ручки, принялся выписывать протокол о задержании по сто двадцать второй статье. Ему и экспертиза не нужна была, он на сто процентов был уверен, что в пластиковых пакетиках опий-сырец. Гонтарь все-таки встретился взглядом с Равилем, судорожно глотнул и еле заметно пожал плечами. Лицо его стало красным, а глаза блудливыми.

— Нехорошо, — сказал следователь. — Очень нехорошо.

Вот в этом Равиль с ним согласился полностью. Происходило пакостное дело, не лезущее ни в какие рамки. Неужели следователь этого не видел?

— Ну вот, — грубовато пошутил один из оперативников. — Главное, ехать никуда не надо. Как говорится, приехали!

И только Федор Степанович побагровел и угрюмо сказал:

— Не нравится мне все это. Ой, не нравится. Все ж знают, что Зарипов сроду с этой гадостью не связывался. А уж с заключенными был строг и делал все по закону.

— А это откуда? — перебил его тюремный оперативник. — Ветром надуло?

— Не знаю, — упрямо покачал головой Охрименко. — Сдается мне, у других об том спрашивать надо.

Но как бы то ни было, а через час уже Равиль входил в камеру. Одиночка это была, ясный хрен, бывшего контролера в общую камеру не посадят. Такой подлости Равиль и не ждал. Нет, конечно, что-то должно было случиться, после того как адская пресс-хата перестала существовать. Сам Равиль был ко всему готов вплоть до увольнения. Но такого он не ожидал. Наркотики ему подбросили в комнату, когда его в оперчасть вызывали, это и пьяному татарину понятно. Он присел на корточки, тоскливо осмотрелся. Вроде все было обыденно и привычно, не раз он все это видел раньше, только до этого он смотрел на все другими глазами. Вы уж поверьте, в одно и то же время камера выглядит по-разному. Все зависит от того, чьи глаза ее разглядывают — узника или вертухая.

Волчок открылся. Некоторое время на Равиля смотрел внимательный любопытный глаз. Но это не был надзиратель, Равиль это сразу понял, надзиратели смотрят не так, надзиратели наблюдают и фиксируют возможные нарушения, стоящий за дверью человек на нарушениях взгляд не фиксировал, он Равиля изучал.

Равиль хотел плюнуть на пол, но, подумав, не стал уподобляться некультурному урке и плевать раздумал. Пусть изучает. Теперь стукачка подсунут, будет он виться вокруг мелким бесом, расспрашивать, ментяру, арестованного за взятку, изображать. А может, начнет лепить из себя грубияна и нахала, в жизни Равиль сталкивался и с таким.

Волчок со стуком закрылся. В камере стояла тишина, и Равиль слышал, как журчит вода в неисправной параше.

Он поднялся с корточек и подошел к решетке, отделяющей его от воли. Окошко было узкое, углублено в толстую стену и больше походило на бойницу старинного замка. В грязные стекла невозможно было что-либо увидеть.

За спиной послышалось легкое шуршание, взметнулась волна воздуха, словно кто-то в камере расправил крылья. Да так оно и было — в углу камеры стоял усталый ангел с добрым внимательным лицом.

— Достукался? — участливо спросил ангел. — Герой!

— Сам знаешь, — Равиль упрямо присел на корточки. Дело даже не в уважении было, в Аллаха он по-прежнему верил, но обида сейчас пересиливала веру. Несправедливо с ним поступили, нечестно. Нельзя было так поступать. А появлению ангела он не особо и удивился. Если в камере разрешено бывать дьяволу, почему ангелу нельзя? — Ты-то с какого боку здесь?

— Как это с какого? — удивился ангел. — Ты на меня посмотри. Кто я? Правильно, ангел-хранитель, по-местному, значит, вертухай. Своего рода контролер. Ну и скажи, зачем ты в эту историю полез?

— Сам знаешь, — вздохнул Равиль. — Конечно, у нас здесь давно уже такое. Даже оправдывают, мол, лес рубят— щепки летят. Только люди ведь не щепки.

— Ну, это как сказать, — усмехнулся ангел. — Много ты о людях знаешь. Это ведь такие сволочные существа. Они рады друг другу пакость сотворить. Ты вот скажи, наркотики — это правильно?

— Ну, неправильно, — согласился Равиль.

— А если бы ты знал, кто в этом бизнесе сидит, у тебя бы глаза на лоб полезли, такие люди, про них никто плохого не решается сказать. Но ведь травят молодежь. Травят! А совсем недавно заместителя губернатора подстрелили. Думаешь, не было за что?

Ангел вздохнул.

— Это тебе кажется, что тот или другой человек ни в чем не виновен. А на деле невиновных не бывает. Каждый в чем-то виноват. Один сделал, другой — промолчал, третий — плодами неправедными воспользовался.

А Аукалка для пользы дела была. Сам понимаешь, просто так ничего не бывает, это вроде очищения для человека. Грешник каяться должен. Каяться и признаваться. Это ты понимаешь?

— Это я понимаю, — снова согласился Равиль. — Каяться должен, но не до седых же волос себя пеплом посыпать!

— А это не тебе судить, — строго сказал ангел. — С небес оно, понимаешь, всегда виднее.

— На всех небес не хватит, — подумав, сказал Равиль. — Вам виднее, да? Этого Гуняева самого в Аукалку надо сунуть. Пусть сидит там, пока не поседеет.

— Пацан ты еще, — печально заметил ангел. — Что ему твоя Аукалка, когда этот Гуняев под таким договором ходит, что два загробных бытия расплачиваться придется. Ты уж поверь, я знаю. На этом свете храню, на том не буду. А теперь ты и сам пострадаешь. Взяли ведь тебя сегодня, а?

— Хрен с два они мне докажут. Нет моего греха. Ведь подбросили, ты же это сам знаешь!

— Я-то знаю, — вздохнул ангел. — А судьи не знают. И следователь все за чистую монету принимает. Ему что сказали? Ему сказали, что есть информация, ты, мол, наркотики в тюрьме распространяешь. Информацию проверили, и она подтвердилась. Он теперь из шкуры вылезет, а тебя уконопатит. У него месяц назад дочка четырнадцатилетняя от передозировки умерла. Ты вот героем себя чувствуешь, думаешь, доброе дело сделал, гордишься поступком своим. А того не понимаешь, что вред ты Добру причинил, большой и непоправимый вред. Ты думаешь,