Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

узника увидел. Другие всегда видели спину. С какой стороны ни посмотреть, всегда лишь белая спина Вечного узника видна. А тут он увидел бородатое усмешливое лицо в густой сеточке морщин. Вечный узник, ухмыляясь, оглядел контролера и густым басом сказал:

— Аника-воин! Аще сказано: Яко мы не пощадехом, так и нас не пощадеша врази наши!

И отвернулся равнодушно.

Сомнения взяло Равиля. Поп говорил о святой воде, а она хуже простой оказалась! Равиль снова пошел к попу, рассказал ему о случившемся. Ехидно рассказал, ожидая смущенной реакции попа. Только тот не смутился. Удивился, да, удивление было.

— А ты что хотел? — сказал поп. — Ты думай, на кого святой водой порскаешь! Он же праведник, он мученик, он без вины настрадался. Он Богу угоден! И что для него святая вода? Она ему, как тебе одеколон «Шипр» после бритья. Только бодрости и уверенности в себе добавляет.

Дослушал до конца и вздохнул:

— Я тебе так скажу, мученики и праведники, они всегда все равно что пророки. Если уж сказал что, так к его слову прислушиваться надо. Как он сказал? Как мы не щадим, так и нас враги щадить не будут? Сильно! Ты теперь опасайся, в словах этих свой смысл есть, он тебя напрямую касается. Враги у тебя есть? — пригляделся внимательнее и вздохнул. — Да что я тебя спрашиваю, чтобы на такой должности да без врагов! Вот их и бойся, сказано же — не пощадят!

Из всего Равиль только один вывод и сделал — на хорошего человека святая вода не влияет.

Может, Равиль и забыл бы о своей задумке, но не зря же говорят, что человек предполагает, а Бог располагает. Как раз на дежурство перед октябрьскими Аукалка на его этаже и вылезла.

К тому времени все уже утихло. Для майора Гуняева случившееся происшествие закончилось вполне благополучно. Врачу тюремному с его заключением тоже повезло, никто это заключение не опротестовывал и не отменял. Начальству тюремному тоже все сошло с рук. Пострадал, как всегда у нас водится, покойник, но тут уж он сам во всем виноват. А нечего было в тюрьму попадать! А если уж попал, надо стойкость проявлять, ни с чем не соглашаться, пощады ни от кого не ждать и помнить, что ты сам кузнец своего счастья. Чем больше молчишь, тем больше у тебя шансов на свободу выйти.

Шел девятый день со дня казни Николаева, и Равилю довелось увидеть редкое зрелище — как душу уносили. Не в небеса, конечно, Николаев этого не заслужил. Двое мрачных небольших, но удивительно коренастых чертиков долго ломали душе руки, пытаясь оторвать его от канализационной трубы. Душа беззвучно и отчаянно разевала рот, сопротивлялась из последних сил, но чертики были сильнее. Они оторвали душу от трубы и сразу же исчезли, оставив после себя запах серы и раскаленного угля, на который неожиданно плеснули холодной водой.

Однако этот инцидент оказался единичным, и в целом очередное дежурство было спокойным. Равиль даже постоял около камеры, где сидели Богунский, Дема и Козырь. Надо сказать, эта камера у него была одной из любимых. А все из-за трепача Богунского. Знал он много, рассказывал просто и доступно, если бы еще не воровал, так цены бы ему не было. Сегодня он рассказывал сокамерникам о странных обычаях малайцев. Как они осторожны к слову и именам, полагая, что природа имеет душу и чувства. Они и крокодила на охоте никогда крокодилом не назовут, обезьян длиннохвостым приятелем называют, да что там говорить, они даже оспу недугом добрых людей называют! А все потому, что произнесение настоящего названия или имени может привлечь к тебе своенравное внимание повелителей Неба, Земли и Воздуха, а с ними духа болезни, царя или тещи. Вот и пользуются иносказаниями. Черт их знает, этих малайцев, быть может, они и правы были, ведь жил же в душе самого Богунского рыжий бес! И не просто жил, он еще и хозяина тела на разные гнусности подбивал, несколько судимостей ему обеспечил. А гопстопики, обитавшие в телах его сокамерников, этого беса стоили. Пакостный народ, убереги от них Аллах простых людей!

— Не, — авторитетно сказал Козырь. — Эти малайцы мудрый народ. И все у них, как у нас в тюряге. Здесь тоже ничего нельзя называть своими именами, да и иносказаниями пользоваться приходится с опаской. Попробуй назвать кума{46} козлом, пасть порвет! Но ведь козел, козел!

— Точно, — поддакнул Дема. — Тут на днях в пятой скубеж был, так один интеллигент разнимать полез. Ну, и что он сказал? Чего, говорит, распетушились? Думать надо, кого петушишь, с маху челюсть поправили и от трех зубов освободили! Так он не понял. Сел на шконку и сипит: «Ну, орлы, я вам еще припомню!» Нет бы малайцем прикинуться, иносказательно все изобразить, так нет, прямо в лоб врубил. Добавили ему, конечно!{47}

Равиль хмыкнул и вернулся в служебку. Чай был горячим, он налил в кружку и стал пить чай, как привык — с кусковым сахаром вприкуску.

О появлении на этаже Аукалки Равиль узнал от прапорщика Паустовского. Нет, прапорщик ему ничего не сказал, даже имя такое произнесено не было, но при всем своем молчании прапорщик так таращил глаза, так испуганно поглядывал на дверь, так неопределенно тыкал мясистым указательным пальцем, даже гадать не стоило, что именно он при обходе увидел.

Дверь эту Равиль узнал бы из тысячи других дверей, хотя до этого видел только однажды. Есть вещи, которые, раз увидев, уже не забудешь. Что там было, за дверью этой, Равиль не знал, да, честно говоря, и не очень-то хотел знать. Меньше знаешь, спишь спокойнее. Ну, что там могло быть кроме очередного фильма ужасов?

— Не к добру это, Виля, — сказал за спиной прапорщик Паустовский. — Второй раз за месяц на нашем этаже появляется. Война будет, что ли?

Насчет войны Равиль точно не знал, все великие потрясения в мире случаются, когда в твоем доме бардак. И чем больше этот бардак, тем вероятнее наступление беспорядка во всем мире. Только на этот раз он на плохие приметы решил не обращать внимания.

— Я ей покажу войну! — зло процедил он.

Приоткрыв волчок, он бестрепетно взглянул в знакомые уже сполохи багрового пламени. Среди языков пламени суматошно металась объятая ужасом душа незнакомого Равилю заключенного. Душа тоненько вопила что-то неразговорчивое, ежилась, меняла очертания, а в углу ало вспыхивал страшный лик, постоянно