Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Я откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Досчитал до пяти.

Серебряный.

Конечно. Кто же ещё.

Вежливый человек в сером костюме. На закрытом терминале, куда случайные люди не попадают. Знающий имя Ордынской. Знающий, что она ищет рейс на Лондон. Имеющий посадочный талон наготове, оформленный, с местом, с номером ряда. Подложенный заранее, как скальпель на стерильный стол перед операцией, — точно в тот момент, когда хирург протянет руку.

Менталист. Магистр. Кукловод в костюме-тройке с запонками за полтора оклада главного лекаря.

Он знал. С самого начала знал.

Когда сидел за завтраком и слушал, как я отказываю Ордынской. Когда кивал, соглашаясь с моими аргументами и предлагал свою «изящную идею» с Фырком. Он уже тогда просчитал, что Ордынская не останется. Что её Искра не даст ей остаться.

И вместо того чтобы сказать мне об этом, вместо того чтобы честно предложить включить её в группу, он сделал то, что делал всегда, — разыграл партию на три хода вперёд и позволил фигурам расставиться самим.

Потому что из летящего самолёта я её не выкину.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове звучал с оттенком сочувственного веселья, которое бывает у зрителей, наблюдающих, как фокусник вытаскивает из шляпы третьего кролика подряд. — Лысый тебя сделал. Опять. Как ребёнка. Ты вообще собираешься когда-нибудь хоть раз его переиграть? Или так и будешь ходить с открытым ртом каждый раз, когда он достаёт из рукава очередной сюрприз?

Я не ответил. Ни Фырку, ни Ордынской.

Сидел в узком кресле эконом класса и думал о том, что Серебряный, при всей своей социопатии и манипулятивности, был чертовски хорош в том, что делал.

Злиться на него было бесполезно. Как злиться на скальпель за то, что он режет.

Я открыл глаза. Повернулся к Ордынской.

Она ждала.

Сжавшись, побледнев. На лице выражение человека, стоящего перед трибуналом. Не знала, что Серебряный всё подстроил. Искренне верила, что это её выбор, опасный побег, личный маленький бунт.

И в каком-то смысле так оно и было — бунт был настоящим, просто менталист предусмотрел его, как хирург предусматривает кровотечение, и заранее подготовил тампон.

— Ладно, — сказал я.

Ордынская дёрнулась. Не поверила. Ждала продолжения — разноса, выговора, приказа сидеть в аэропорту Хитроу до обратного рейса.

— Ладно? — переспросила она осторожно. — Вы… не отправите меня назад?

— С десяти тысяч метров? Нет, Лена, у меня нет парашюта твоего размера. Серебряный нас переиграл. Обоих. Тебя — с «вежливым мужчиной в костюме», меня — с тем, что поставил перед фактом. Добро пожаловать в клуб марионеток магистра Серебряного. Членские взносы — нервные клетки.

Тень улыбки мелькнула на её лице. Робкая, неуверенная, готовая исчезнуть при первом признаке моего недовольства.

Я не дал ей исчезнуть.

— Но слушай внимательно, — я понизил голос. — С этой секунды ты — моя ассистентка. Лаборантка. Помощница по организационным вопросам. Без имени, биографии и способностей. Никакой биокинетики. Никакого свечения. Никаких фиолетовых пальцев. Ты несёшь мой чемодан, подаёшь документы и молчишь. Англичане не должны знать, кто ты такая и что ты умеешь. Их лекари и без того будут смотреть на нас, как на варваров с восточной границы. Не нужно давать им лишние поводы для вопросов. Поняла?

Ордынская кивнула. Быстро, энергично, с той готовностью, которая бывает у людей, получивших второй шанс и не намеренных его упустить.

— Поняла, Илья Григорьевич. Немая ассистентка. Ни слова.

— Вот и отлично. А теперь пересядь в бизнес-класс. Моё место — третий ряд, у окна. Я скажу стюардессе, что мы поменялись.

— А вы?

— А я посижу здесь. Мне нужно подумать.

Ордынская поднялась, схватила свой маленький, потрёпанный, явно собранный в спешке рюкзак и двинулась по проходу. На полпути обернулась.

— Илья Григорьевич?

— М?

— Спасибо.

— Не благодари. Благодари Серебряного. Это его спектакль, мы просто статисты.

Она ушла. Я остался в узком кресле эконома, вытянув ноги в проход, и закрыл глаза.

— Статисты, — хмыкнул Фырк. — Ага. Самый убедительный статист во всём самолёте. Тебе бы в театр, двуногий. С твоим талантом делать вид, что всё под контролем, ты бы собирал аншлаги.

— Заткнись, пушистый.

— Не могу. Я дух. У духов нет кнопки «выкл».

Я усмехнулся в иллюминатор, за которым проплывали облака, похожие на операционные простыни.

Через пять минут я вернулся в бизнес-класс. Ордынская сидела в моём кресле, вжавшись в угол и стараясь выглядеть как можно незаметнее. Англичанин через проход по-прежнему читал свой «Файненшиал Таймс» и по-прежнему не замечал ничего, включая смену соседа.

Я сел в свободное кресло рядом и проспал оставшиеся пять часов.

Хитроу встретил нас так, как встречает всех.

Серостью.

Не той благородной, стальной серостью, которая бывает в Петербурге, где небо давит масштабно, по-имперски, как потолок Зимнего дворца. И не московской серостью — грязноватой, деловитой, торопливой.

Лондонская серость была другой. Она была уютной. Обволакивающей.

Она не давила, а обнимала, как старое шерстяное одеяло, влажное и пахнущее дождём. Небо висело низко, в двух метрах над крышами терминалов, и из него сыпалась мелкая, въедливая морось, которая не столько мочила, сколько пропитывала.

Пять минут на открытом воздухе, и ты уже не мокрый, но и не сухой — ты лондонский. Промежуточное агрегатное состояние, о котором не пишут в учебниках физики.

Февраль здесь выглядел иначе, чем в Москве. Никакого снега, никакого мороза, никаких сугробов по пояс.

Плюс семь, влажность девяносто процентов. Зелёная трава на газонах вдоль рулёжных дорожек. Мне казалось, что я переехал не в другую страну, а в другое время года.

Паспортный контроль прошли гладко.

Документы, подготовленные людьми Серебряного, не вызвали ни одного вопроса. Офицер в будке, молодой парень с усталым лицом и рыжими бакенбардами, пролистал мой паспорт, взглянул на визу, скользнул взглядом по приглашению от «Меридиан Хэлс Инициатив», шлёпнул штамп и кивнул. Следующий. Ордынская за мной — та же процедура, те же три секунды, тот же кивок.

— Поздравляю, двуногий, — сообщил Фырк. Он сидел на моём плече в астральной форме и вертел головой по сторонам с энтузиазмом туриста, впервые попавшего за границу. — Мы в Англии. Триста лет я мечтал сюда попасть. И вот мой первый впечатление: тут сыро. Объективно, измеримо, невыносимо сыро. Мой астральный хвост и тот отсырел. Как эти люди живут? Как они не покрылись плесенью? Почему они не переехали куда-нибудь, где есть солнце?

— Они привыкли.

—