Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

class="p1">Я подавил стон, но не смог сдержать жалкий хрип, вырвавшийся из сдавленного горла. Унизительно. Мне с детства внушали, что я принадлежу к элите, к высшей касте, что моя кровь чище и благороднее, чем у остальных. Что даже будучи нулевкой, Олег Изборский сильнее, чем целый взвод обычных солдат.

— Поаккуратнее, раздавишь же! — воскликнул третий.

— Да я нежно… — возразил второй, но давление все же ослабил.

«Нежно» у Рунного — это когда тебя не превращают в пятно фарша на полу одним небрежным движением ноги. Я чувствовал, как мои ребра хрустят под рифленой подошвой армейского ботинка. Физическая боль смешивалась с унижением — три ублюдка играючи скрутили меня в собственной спальне, и я ничего не мог с этим поделать.

— Поднимите его! — приказал первый, и меня рывком вздернули на ноги.

Мои колени дрожали, словно у новорожденного жеребенка. Паркет казался слишком мягким и податливым, будто я ловил равновесие на батуте. В глазах все еще плыли цветные пятна, но я смог сфокусировать взгляд.

Передо мной стоял широкоплечий мужчина в черной военной форме с балаклавой на лице. Лунный свет, проникавший через высокие окна спальни, выхватывал из темноты лишь белки его глаз и идеально ровные зубы — он улыбался. Силой от него так и веяло, заполняя комнату невидимой, но ощутимой мощью: десятирунник, не меньше.

Десятирунник в моей спальне. Это равносильно появлению танка в тихом дачном поселке — излишне, неуместно и пугающе. И главное — бессмысленно. Зачем посылать такого для похищения нулевки? Десятирунники командуют бригадами, а не возятся с юнцами вроде меня.

Я обвел взглядом свою комнату. Перевернутая тумбочка, сброшенные на пол книги, разорванные простыни — следы короткой и бесславной борьбы. Мой меч, еще секунду назад разивший врагов, теперь валялся у окна.

Мужчина в черном, видимо, главный, ударил меня в живот. Не ударил даже, а слегка коснулся, замедлив движение кулака на финише. Если бы такой удар нанес безрунь, он сошел бы за дружеский, вот только бил Рунник.

Я согнулся пополам, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Это была не просто атака — это была демонстрация. Враг хотел показать, кто здесь хозяин. Предупредить, что любое сопротивление бесполезно. Что я должен безоговорочно подчиняться приказам и даже не думать о борьбе.

Сильные руки схватили меня за волосы, затолкали в рот кляп и рывком заставили распрямиться. Кляп был из плотной ткани и отдавал кислятиной — видимо, уже использовался раньше. Мерзкое ощущение, но сейчас это казалось наименьшей из моих проблем.

Я бешено вращал глазами, пытаясь найти хоть какой-то выход, хоть малейший шанс освободиться, но против Рунных нет приемов. Ни один трюк, ни одна уловка не помогут, если тебя держат два семирунника, а перед тобой стоит десятирунник. Как говорил наставник: «Против лома нет приема, если нет другого лома!».

Наставник… Где он сейчас? Где охрана? Где отец? Нас предали, и враги незаметно проникли ко мне в спальню? Я вслушивался в звуки за пределами комнаты, но не слышал ни криков, ни звуков борьбы, ни выстрелов, ни топота ног. Тишина стояла оглушительная. Зловещая.

— Есть два варианта, — сказал незнакомец. Его голос был спокойным, почти доброжелательным, словно он предлагал мне выбрать между чаем и кофе. — Ты идешь с нами на своих двоих и с гордо поднятой головой, как и подобает княжичу. Или мы тащим тебя волоком, как безродного! Кивок — первый вариант, качание головой — второй!

Я тянул время, пытаясь понять, что происходит. Мой взгляд метался по комнате: перевернутый стул, разбитая ваза на полу, следы моей крови на паркете — все это казалось нереальным, словно кошмарный сон. Ты засыпаешь первым наследником княжеского рода, а просыпаешься жалким беспомощным пленником.

Так или иначе, на наш Род напали. Если бы целью был лично я, то выбора мне не предоставили бы. Вынесли бы из дома в черном мешке, бросили в багажник и вывезли в неизвестном направлении. А затем потребовали бы выкуп. Или убили. Нет, здесь что-то другое. Что-то более личное. И более страшное.

Кто в Империи настолько могущественен, что может позволить себе безнаказанно похитить наследника Изборских? Да, мы не входим даже в первую сотню Родов России, но наша семья древняя и уважаемая. Такое преступление не может остаться без последствий. Если только…

— Считаю до трех, — нетерпеливо произнес мужчина в черном. — Раз!

Я арий, и должен мужественно сопротивляться, но это глупо — троих Рунных не победить. Мне и один семирунник не по зубам, особенно с наручниками на запястьях. Шансов нет. Даже у отца всего лишь одиннадцатая Руна, а у матери — двенадцатая. Была двенадцатая… До того проклятого дня, когда она встретила двадцатирунную Тварь.

— Два!

Я кивнул, стараясь сохранить остатки достоинства. Кулаки сжимались от унижения и злости, но я понимал, что сейчас не время для самоубийственных подвигов. Фантазии о героическом сопротивлении должны уступить место реальной стратегии выживания.

В конце концов, герои умирают, а выжившие становятся хранителями их легенд. Я хотел быть тем, кто помнит, а не тем, о ком помнят. Глупо, но почему-то я думал именно об этом.

— Вот и отлично! — удовлетворенно заключил мужчина. — Отпустите его!

Он поднял с пола мой меч, провел пальцами по клинку, отразившему лунный свет, и, усмехнувшись, заткнул его за пояс. Затем развернулся и направился к двери.

Рунный повернулся ко мне спиной. Знак абсолютного превосходства. Он не считает меня угрозой даже с мечом в руке — не говоря уже о связанном и с кляпом во рту. Это было хуже любого оскорбления, хуже любого удара. Полное пренебрежение.

Я проследовал за ним, подталкиваемый в спину двумя молчаливыми конвоирами. Каждый шаг отзывался болью в ребрах, но я держал голову высоко. Пусть я всего лишь нулевка, но урожденный князь Изборский. И я не дам им увидеть свое отчаяние.

Мы вышли в длинный коридор, увешанный портретами моих предков — двадцать четыре поколения, связанных кровью и честью. Суровые лица в тяжелых рамах смотрели на меня строго, словно укоряя за то, что я позволил врагам проникнуть в наш дом.

Когда мы подошли к лестнице, мое сердце пропустило удар. На ступенях лежал Иван Петрович — мой учитель, наставник, второй отец. Его ночная рубашка была распахнута, обнажая крепкое, покрытое шрамами тело старого воина. Из глубокой раны на груди сочилась кровь, образуя темную лужу на белоснежном мраморе. Меч все еще был зажат в его правой руке, а на