"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Пошло: через минуту у основателей лежал второй пирожок — от кого, не разобрать: все отпирались. Ещё через минуту старшие уже ставили, примут ли второй. Кот ко второму не подошёл: он был сыт, а сытым Кот не работает. Толпа истолковала это по-своему, и ставки пошли живее.

Лектор Эйн стоял над всем этим и сиял — как сияют над страницей, которую не ты написал, но тебе дали прочесть первому. Первый раз за неделю он не выглядел человеком, у которого счётные заняли стол.

— Подношение приняли, — повторил он, вкушая слово.

— Пирожок, — уточнила Айра: надо же было кому-то.

— Подношение, — не согласился лектор Эйн.

Тут его и понесло. Он открыл хронику с самого начала, с третьего года — первые два, как он сам вчера говорил, потеряли, — и стал излагать двору, как стоят основатели. Стоят они, оказывается, везде одинаково: у входа, лицом к воротам, чтобы встречать. Хроники этого не пишут — потому что это и так ясно. А у колодца, спиной к дороге, лицом в кузню — так основатели не стоят нигде и никогда. Так стоят разве что бадьи.

— Перенесём, — заключил он. — К Корпусу. Сегодня же.

За ним, как выяснилось, уже стояли двое первокурсников Архива — тонкие и бледные, как закладки, которые нечасто вынимают из книг, — с ломом и колом, взятыми, судя по навозу на коле, в конюшне. Лектор Эйн привёл их с собой. Лектор Эйн, оказывается, умел не только зачаровывать книги от скуки — он умел принимать решения, а это у преподавателей встречается вроде бы реже.

Айра прикинула, что будет, если лом войдёт под колено основателю.

Прикинуть не вышло. Она не знала. Ректор — и тот не знал: отец оставил ему имя и запрет, а про лом в запрете не было ни слова. Вязка держит, пока печать под властью Дейнов. Власть ли это — лом под колено, никто не проверял. И узнавать, что там про лом, посреди двора, при мисках, ей не хотелось ни капли.

— Копать во дворе запрещено, — объявил Отт.

— Мы не копаем, — возразил лектор Эйн. — Мы переносим.

— Переносить прочее без распоряжения запрещено.

— Прочее? Это основатели!

— В листе — прочее.

Первокурсник тем временем уже загнал лом под плиту — туда, где колено уходило в брусчатку, — и налёг. Лом не пошёл. Налёг всем, что у него было, а было немного.

— Не идёт, — сообщил он с некоторым облегчением. — Как в железо.

Второй взялся за кол.

Айра стояла в трёх шагах, среди людей Марги, и была в этом дворе никем — подручная с дровами, а таких во дворе ещё десяток. Никто — это удобно: никого никто не слушает, зато и не проверяет.

— У нас говорили, — обронила она прачке, не тише и не громче, чем говорят про погоду, — кто их с места стронет, тот за них и достоит.

Прачка повторила это парню с ведром. Парень — тому, кто держал бадью. От бадьи пошло по кольцу — так же, как вчера пошли «основатели», — и до первокурсника с колом дошло раньше, чем он успел им замахнуться. Кол он опустил аккуратно, как опускают чужое, за которое ещё и спросят.

— Кто говорил? — спросил лектор Эйн, и глаза у него были уже не здесь.

— Все, — ответила Айра. К этой минуте так оно и было.

— У нас в Клинке тоже так говорят, — поддержала Тай. Твёрдо и, к несчастью, от души.

— С каких пор?

— Да сколько я себя помню!

Этого уже никто не слушал. Кольцо жило поговоркой, обкатывало её, добавляло: «достоит» — это, стало быть, триста лет, не меньше, и без ковша. Лектор Эйн достал грифель и записал на полях хроники — мелко, бережно, как записывают то, что прожило дольше тебя.

— Предание, — выдохнул он. — Народное. Про это надо сверить с хрониками.

Хроникам для сверки требовался покой, и перенос откладывался. Первокурсники Архива унесли лом и кол обратно в конюшню с лицами людей, которых спасли от подвига. Подвиг — ноша тяжёлая, а лом ещё тяжелее, и оба, судя по лицам, успели это понять.

— И стоять за прочее — тоже запрещено, — добавил Отт для порядка. Тем и закрыл.

Хорошая академия. Врать здесь — одно удовольствие: тебе ещё и помогают.

Обратно она пошла мимо столба с доской — не нарочно, так лежала дорога к кухне. Под доской, где в обычные дни фонд Тевра принимал благодарности, старшие ставили: до снега простоят ли, будут ли лица, примут ли пирожок — и присоединится ли к основателям Стихоплёт. На «присоединится» ставили охотнее всего: в нише у ворот ему тесно, а у колодца — простор и компания. Тевр был в поле, и без него ставили на слово — а слово, в отличие от Тевра, кто сколько поставил, не помнило. Кессельроде стоял тут же, со свитой, и не ставил — слушал. Наследнику охотников это шло.

— А на то, что пойдут? — спросил кто-то из его свиты, в красном, со смехом.

— На это не ставлю, — отозвался Кессельроде, не оборачиваясь.

— Отчего?

— Некому будет платить.

Смеялись все, и Айра тоже посмеялась — в самый раз, не больше: шутка-то была про неё.

Походили уже. Хватит с меня.

Арден ел на пороге кухни, на своём краю, — и она прошла мимо, как проходили все. Спохватилась уже у поварни: кого это она сейчас видела? Ну да, его. Ест — и хорошо: хоть кто-то во дворе сегодня занят делом.

Дрова она в конце концов донесла до кухни — всё-таки за дровами шла.

День она отходила крышами — по должности и чтобы не стоять внизу с открытым ртом, как все. Сверху двор был виден целиком, и двое у колодца тоже: меньше, чем снизу, но не безобиднее. К обеду очередь к ним поредела — первокурсников разобрали по классам, — зато потянулись взрослые. Кастелянша принесла и постелила у каменных ног половичок, и подходившие с подношением стали вытирать ноги. Кто-то из дворни примерился прислонить к спине Ковшового метлу.

— К прочему не прислонять, — отрезал