"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Метла ушла обратно. Верен всё ходил кругами с листом. Кругов стало больше, лист — короче: он теперь не писал, а сверял.

В обед она зашла к ректору — развести огонь: в комнатах с утра было холодно, а сам он огня не видел и потому не помнил. Он спал в кресле — сидя, не откинувшись, как засыпают те, кто не собирался. Будить она не стала. Уложила дрова, высекла огня, дождалась, пока займётся, — и ушла, оставив ему вместо себя треск: пусть проснётся не в тишину.

После обеда двор ахнул ещё дважды — уже без неё. Что там приняли и кто, она с крыши не разбирала. Дальше оно шло само, она же сама и предсказала.

К воротам она пришла в сумерках, со свечой из ящика: без неё фонарь в нише стоял бы тёмным, а помнила об этом как следует в академии она одна.

Ворота в этот час обычно пустели. Сегодня у них стоял возчик с телегой сена — стоял давно, судя по тому, как лошадь успела вытоптать под собой круг. Возчика Айра знала в лицо: он возил сено, сколько она тут была, и всякий раз, подъезжая к воротам, слезал и вставал за лошадь — пережидал. Строфа его настигала и там, но за лошадью, как он, видимо, считал, всё-таки не так обидно.

Сегодня он стоял на виду. Посреди ворот, шапка в руке, лицо ожидающее.

— Третий раз подъезжаю, — сообщил он Айре, потому что больше жаловаться было некому. — Ни слова. Что я ему, не человек? Сено я ему, что ли, не то привёз?

— Он не в голосе, — утешила Айра.

— Триста лет был в голосе. — Возчик надел шапку. — Обидно, между прочим. Всякому — стишок. А мне ничего. Я, может, привык.

Он повёл лошадь во двор сам — молча, без строфы, будто в сарай: туда входят не здороваясь, потому что здороваться там не с кем. У арки оглянулся — ниша молчала.

— Входящий с сеном, замри, — окликнула Айра его в спину, потому что больше было некому. Он замер: привычка. — Пред тобою чертог. Сено сухое, лошадь ничего, воз хорош. — Тут у неё кончилось, и она честно доложила: — Дальше про ворота, но я не помню.

Возчик снял шапку — тоже по привычке — и подумал.

— Не рифма, — оценил он со знанием дела: за столько лет у этих ворот он в стихах понимал. — Но приятно. Спасибо. — И повёл лошадь дальше уже как к людям.

Айра откинула дверцу фонаря и вставила свечу. Огарок вынула, размяла новый фитиль, чиркнула кресалом — руки были заняты, и говорить от этого делалось проще. Так она и делала всё лето: не со статуей разговаривала — с фонарём.

— Слышал? — спросила она фонарь.

Камень не отозвался. Но веки, судя по звуку, поднялись.

— Ну и не смотри так. Человек три раза подъезжал. Кто-то же должен был.

— Слышал, — отозвался камень. Глухо, издалека. — Достойно.

Айра чуть не уронила огарок.

— Что — достойно?

— Стих. Твой.

— Там рифмы не было. Возчик сказал.

— Возчик прав. — Веки скрипнули. — Рифма — не стих. Стих — это когда останавливаются. Он остановился?

— Остановился. Шапку снял.

— Значит, стих.

Она помолчала, поправила свечу в фонаре. С фонарём говорить было проще, но фонарь на такое не отвечал.

— А триста лет тогда на что? «Чертог» с «воротами» всё лето сватал. К «Торпу» всё утро рифму искал — очередь в воротах стонала.

— «Замри» — первое слово. Оно и есть стих. — Он подумал. — Остальное — чтобы стоять было не обидно.

Вот оно как. Всё лето она думала, что он их задерживает. А он их занимал.

— Поворот, — предложила она.

— Что?

— Рифма к «ворот». Поворот. Бери, мне не жалко.

Пауза вышла долгая, свеча разгорелась. Где-то за спиной, у колодца, кто-то повесил ковш на меч, и ковш звякнул о камень — далеко, по-домашнему.

— «Поворот». — Он покатал слово, как катают за щекой камешек. — Хм.

— Не подходит?

— Подходит. Триста лет не подходило. — Веки скрипнули ещё раз. — Возчику не говори, что это ты. Он решит, что я выдохся.

Камень издал звук, которого она у него ещё не слышала. Короткий, как обвал в далёкой каменоломне: гулко, страшно — и никто не пострадал. Похоже было на смех. Уточнять она не стала: у камня не спрашивают, смеялся ли он.

Дверцу она закрыла, но от фонаря не отошла. Стояла и смотрела на его лицо снизу, из жёлтого света, — старое, каменное, с бровями, которые кто-то когда-то высек с большим уважением к бровям.

— Ты их знаешь, — сказала она. Не спросила.

Веки опустились.

Она ждала, свеча трещала. От озера тянуло холодом, и лошадь возчика фыркала где-то на конюшне, недовольная: из всего стиха ей досталось одно «ничего». Айра думала, что он не ответит — что будет, как тогда: «больше не спрашивай». Она бы поняла. Она бы даже не обиделась, потому что сама молчала о большем.

Он заговорил строфами. Твёрдыми, в полный голос: эти у него затвердели давно — ни одного слова он не искал.

— Тут были только камень да вода.

Нас привели, поставили сюда.

Кто ставил нас — от тех уж нет следа.

Сказали: «Стойте». Стало быть — всегда.

Потом над нами выросла стена,

за ней — вторая, третья, и она —

академия. Двоим — стоять у дна,

а мне — ворота. Служба не одна.

Внизу не спрашивают — там темно.

Наверх приходят — с ними мудрено:

им нужно слово. Слово мне дано.

Три сотни лет. Одно и то же. Всё одно.

Нас было трое. Я — один из них.

Служить — так каждому своё, не на троих.

Какая у кого — не скажет стих:

он тут кончается. Довольно и других.

Айра стояла и держала это в руках — как держат узел, который тебе перекинули через забор: пока не поставишь, не поймёшь, что там, кирпичи или тряпьё.

Трое. Двое там, у колодца, с ковшом на мече. Третий — здесь, в нише у ворот, с её свечой. И у каждого — своё дело, какое — не скажет. Стоят тут раньше стен, и кто