"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

положили у колодца — до просыху. Основатели сохли, а двор, тот, что не разошёлся, стоял и смотрел, как они сохнут: на такое во дворе ещё никто не смотрел, а любопытство тут было наследственное.

И тут прачка увидела Айру, вернее, вязанку у неё в руках.

— Ты с дровами? Разведи-ка у ног. Чтоб сохли. Не до завтра же стоять.

Возражений у подручной с дровами быть не могло: подручной с дровами и голоса-то никто не давал. Айра сложила костерок у каменных колен — маленький, с ладонь, дыма больше, чем огня, в самый раз, чтобы дрова не пропали зря. Дым потянуло вверх по мокрому камню, к каменной руке на рукояти. Основатель терпел.

Так она и провела утро: на коленях перед каменной стражей, с дровами, потому что так велела прачка, — сушила то, что четверть часа назад сама и облила. Стража, судя по всему, не возражала. Из всего, что случилось с ней за утро, это было далеко не худшее.

Сушу каменного истукана, который ещё недавно шёл с твёрдым намереньем открутить мне голову. И намеренье это ещё вполне может вернуться. Вот такие дела. Написала бы кому в письме, да писать некому.

Архе вышел из Корпуса в свой час — утренняя сверка кончилась, как обычно. Он шёл гостевым шагом через весь двор — мимо двери «Хода нет», мимо ряда сидевших, которые уже поднялись, мимо мокрой верёвки, мимо неё с костерком. У основателей он приостановился, не к ним, а вполоборота, и посмотрел, куда смотрели они.

— Стоят правильно, — проговорил он негромко, никому, будто отметил, что колодец на месте. И пошёл дальше, к кузне.

Двор выдохнул за ним — весь, разом.

— Столичный подтвердил!

— Про основателей — знает!

— Ему смотрительница растолковала, — объяснил Торп с гордостью человека, допущенного к тайне. — Она всё знает. Всем и говорит.

Смотрительница ему растолковала. Мне бы кто растолковал.

Айра сидела у костерка и подкладывала щепку за щепкой, чтобы руки были заняты.

Стоят правильно — лицом к тому, что у меня в коробе. Это он не двору говорил, а мне: я знаю, куда они смотрят, и сейчас туда пойду.

— Догляди, — попросила она прачку про костерок.

Прачка кивнула: доглядит, чего уж. Айра встала и пошла, только не за ним, а через кухню. Гостевой шаг медленный, воровской быстрый: к печи она успела раньше, чем он ступил на лестницу. Даже дрова положить успела.

Наверху, у спуска в мастерскую, стояла очередь починок — с рассвета, как всегда: кто с петлёй, кто с коромыслом, кто с сундуком без дна. Про Архе в очереди знали то же, что и все: гостевой шаг да сверка. Ещё увидели, что он пришёл без вещи.

— Смотреть, — определили в очереди. Смотрящих в очереди не любили: смотрящий — это ещё один, кто впереди тебя.

И посторонились — не из почтения, а как от коромысла на чужом плече: чтобы в лоб не прилетело ненароком.

Спускался он по стёсанной лестнице не держась: по чужим лестницам он, видно, ходил всю жизнь. Внизу остановился там, где останавливались все, — где лампа за линзой заливала всё жёлтым светом, — и мастерская показала ему себя, как показывала всякому: верстак, стеллажи, пустые клинья у стены. Дверь, которую на этих клиньях столько гоняли туда-сюда, после последнего прогона ушла в баню. В хорошую. Серак за верстаком перебирал чужую петлю: он всегда чинил чужое. Подручная у печи укладывала дрова. Короб стоял под окном — простой, дубовый, с двумя парами ручек.

На крышке лежал Кот — всей своей немалой длиной, будто короб под него и сколотили. Крышка под ним прогибалась, как прогибалась который день. Серак на это давно не смотрел. А Архе посмотрел.

— Короб, — отметил он без всякого выражения, будто запоминал чужую вывеску.

— В починке, — подтвердил Серак, не отрываясь от петли.

— Долгой.

— Очередь, как видите, большая.

Архе перевёл взгляд на крышку, на прогиб. Кот смотрел на него в упор, не мигая, — глазами цвета старой латуни. Единственное в академии, чего Совет не учёл, лежало перед Советом и не собиралось никуда деваться.

— Крышка прогнута.

— Дуб, — отозвался Серак.

— Да.

Айра открыла дверцу печи — рано, тяга ещё не набрала. Печь дохнула в мастерскую дымом — густо, обиженно: тронули не вовремя. Дым пошёл на Архе, и вышло это случайно: подручные истопника и не такое умеют случайно.

Дым он переждал, не поморщившись. А когда дым разошёлся, повернулся к печи, то есть к ней.

— Вы топили у меня, — произнёс он. Не спросил — сообщил, как цену на прилавке: без торга. — Спасибо.

Айра стояла с поленом в руках. Внутри у неё сделалось холодно и ясно, снаружи — никак: снаружи была подручная с поленом, а подручным на «спасибо» отвечать не положено. Она положила полено в печь аккуратно, чтобы оно не стукнуло.

Он и не ждал ответа. Он уже шёл к лестнице. На третьей ступени, не оборачиваясь — в стену, в лампу, в мастерскую целиком, — добавил:

— Передайте ректору: мне велено дочитать. За того, кто обещал.

И поднялся. Наверху очередь спросила, как там, и он ответил ей одним словом: «небыстро».

— Пожалуйста, — сообщила Айра лестнице, когда лестница опустела.

Кот на крышке проводил его до верхней ступени тем самым взглядом — эталонным, каким смотрел на её враньё и на её ужин перед тем, как его съесть. Впервые за всю их совместную жизнь этот взгляд достался не ей. Она даже не приревновала.

— Он не спросил, что в коробе, — заметил Серак. Петля у него в руках дошла до конца паза.

— Он не спрашивает.

— Оно и видно.

Серак повертел петлю, будто искал в ней, что ещё сказать, — и нашёл.

— А у кого ты топила?

Это был первый его вопрос за всё время, что она его знала. Он задал его не ей — петле, и петля, надо думать, удивилась не меньше.

— У него, — ответила Айра. Правда — не вся, но правда.

Серак кивнул петле: принял, как принимал чужую работу, — без похвалы и без второго вопроса. Но паз после этого проверил ещё раз, хотя проверять там было нечего.

И вернулся к работе — к своей, небыстрой.

Наверху тем временем слово «небыстро» пошло по очереди из рук