"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Предания нет.

— Как нет? Вчера весь двор говорил!

— Вчера. — Лектор Эйн приподнял хронику, чтобы видели, какая толстая. — А хроника ведётся с третьего года. Я прочёл всё. «Кто стронет — тот достоит» — ни слова. Триста лет никто этого не записал. Стало быть, это не предание. Это разговоры.

Разговоры двор уважал, но хронику — больше: она была толще.

Айра стояла с вязанкой и слушала, как её вчерашнюю поговорку хоронят. Обидно было не то, что хоронят. Обидно, что за дело: поговорке от роду был день, и никакой хроники она бы не выдержала. Поговорок у Айры было две, и обе она уже потратила — одну на двор, вторую на возчика, — а третьей не заводилось.

— Перенос запрещён, — напомнил Отт. Отт стоял рядом, список под локтем: при основателях он теперь был неотлучно, как ковш.

— Мы не переносим, — согласился лектор Эйн. — Мы поворачиваем. Лицом к воротам, как положено основателям. С места — ни на палец.

Айра посмотрела на каменное колено, на трещину в плите рядом с ним — и промолчала. Знал бы он, на сколько они уже сошли с места сами, без всякой верёвки.

Отт заглянул в лист и читал долго. Слова «поворачивать» там не было — это было видно по лицу: человек полез в кошель за монетой, а монеты нет.

— Поворачивать… не запрещено, — признал Отт. Слово далось ему тяжело, как чужой долг. И тут же, чтобы не остаться внакладе: — Но за прочее не заходить.

— Гостей за верёвку не тянут.

Это была Тай. Она подошла с миской — утренней, второй по счёту — и встала рядом с Айрой, не спросив: со своими не спрашивают. Кто стоит у колодца, Тай знала не хуже Айры. Сказать это вслух она не могла — и сказала, что могла.

— Это не гости, — поправил лектор Эйн. — Это основатели. Хозяева.

— Хозяев — тем более.

Кольцо попробовало на вкус новое слово — «хозяева». Вчера основатели были гости, и их кормили. Сегодня стали хозяева, и их надо слушаться. И всё это — не сходя с места, за одну ночь. Айра знала людей, которые за всю жизнь не поднимались так высоко.

Слушаться, впрочем, было некого: хозяева молчали. А лектор Эйн говорил, и хроника у него была толстая, и двор пошёл за хроникой.

Верёвку принесли те самые двое, конюшенный парень и девушка из прачечной, — вдвоём, хотя верёвка была одна и весила меньше любого из них. Двор на этих двоих давно не смотрел — к ним привыкли, как к трещине на ступени: все знают, где она, и никто на неё не глядит.

Заводить петлю на плечи Ковшовому полез Торп — с плеч человека с бадьёй, потому что мельницкие лазят лучше всех, и спорить с этим Торп не давал никому. Ковш мешал: он висел на мече и всякий раз попадал под верёвку.

— Утварь — ко мне, — сказала Марга.

И сняла ковш с меча, как снимают ребёнка с чужих колен. Люди с вёдрами вздохнули: пить стало не из чего.

— На время работ, — утешила их Марга. И ушла к кухне, а ковш качался у неё в руке, обиженный на всех.

Тянуть встали все, кто не держал вёдер. Первокурсники — впереди: им было ближе всех до основателей и дальше всех до ума. За ними — прачечная, конюшня, двое из Архива. Последним, за самый хвост, взялся человек с бадьёй — из уважения к верёвке. Лектор Эйн отошёл с хроникой в сторону, на безопасное расстояние: он тут ставил на обоих — и на верёвку, и на камень.

Айра держала вязанку и считала совсем другое. Вязка держит, пока порядок цел. Повернуть — это порядок или уже нет? Ректор ответил бы «не знаю». Она и сама знала не больше. Твёрдо она знала одно: выяснять это при всём дворе ей не хочется.

Спорить с хроникой ей было нечем. Зато у колодца стояли вёдра, а у неё была первая наука улицы, старше любой хроники: мокрого не удержишь. Она положила вязанку, взяла ведро из ближних рук — подручной с дровами ведро дают не глядя — и, пока двадцать человек разбирали верёвку по рукам, окатила основателю плечи и спину. Не жалея, до колен. Никто не обернулся: ещё одна с водой при мытых основателях, таких тут с утра перебывало полдвора.

— Чтоб верёвка не пачкала, — объяснила она никому. Объяснение приняли: его никто не слушал.

Пустое ведро она вернула в те же руки, вязанку подняла. Иней с плеч у Ковшового сошёл, и камень заблестел, как только что вымытый, — которым он, впрочем, и был.

— Раз, — скомандовал лектор Эйн.

Верёвка натянулась и запела. Основатель не шелохнулся. Он бы и на «два» не шелохнулся, и на «три» — в этом Айра была уверена, как в собственных пальцах.

До «два» не дошло.

Поехала верёвка. Не основатель — верёвка: по вымытому и облитому плечу, по камню, мокрому насквозь, как едет ладонь по мылу, — вверх, через каменную голову — и сошла с камня разом, вся, свободная и счастливая.

Двадцать человек сели на брусчатку в один ряд. Так садятся зрители, когда объявили начало.

Мокрого не удержишь. Улица это знала раньше всякой хроники.

Первым поднялся Торп. Оглядел ряд, основателя, верёвку у своих ног — и выговорил то, что думали все, только у всех не нашлось слова:

— Скользкие.

— Их ещё и облили! — крикнули из ряда. — Только что, при мне!

— Кто?

— Да кто-то. С ведром.

Кто-то с ведром во дворе был всегда, и на него не оборачивались. Не обернулись и теперь.

— Вымыли, — подтвердила прачка. Она стояла со своей щёткой и глядела на основателя с гордостью человека, чья работа только что себя доказала. — А что облили — то правильно: по мокрому не держит. Сохнуть им надо.

— Долго? — спросил лектор Эйн. Хронику он не выронил. Он бы её и в воде не выронил.

Прачка посмотрела на небо по-своему, по-прачечному: не «будет ли дождь», а «возьмёт ли».

— По такой погоде — до завтра. Если не поднимет.

— Значит, завтра, — согласился лектор Эйн без спора: с прачечной не спорят. И захлопнул хронику. Вопрос был решён.

Верёвку смотали и