Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

— А сегодня еще дежурный по училищу — этот… как его… Ланской! — подал голос Миха Першин. — Упоротый такой… из первого взвода. Тот если, заметит, как пить дать — спуску не даст.

— Да забей ты, «Батя»! — посоветовал ему беззаботный Илюха. И нагнулся, чтобы слепить снежок. — Это уже не твоя печаль. Плюнь и разотри. Да и не побегает Григорьев долго — мороз-то какой! Давай-ка лучше оторвемся напоследок! Это же твой последний московский увал!

Это была правда.

С завтрашнего дня наш вице-сержант, наш ответственный, серьезный и деловитый «Батя» — уже не воспитанник Московского СВУ.

Нет, он не отчислился «по собственному», не выдержав тягот жизни в казарме. Наш Егор — не из таких. Он как раз из тех, из которых Маяковский сказал бы: «Гвозди бы делать из этих людей». «Батя», подавая документы в Суворовское училище, четко знал, куда он идет и зачем.

Просто папу Егора, тоже военного, перевели служить в Ленинград. С ним, естественно, в Северную столицу двинулось и все семейство: Егор, две младших сестры и мама. Такова участь всех детей из военных семей. Хочешь — не хочешь, а школы три за все детство точно поменяешь. А то и все пять. Пришло отцу семейства новое назначение — и все: чемодан, вокзал, и здравствуй, новая жизнь.

Вечером наш приятель должен был отправиться на новое место дислокации — на ночном поезде. Уже завтра Егор «Батя» будет мерять новую форму и осваиваться в другой казарме — в двух шагах от Гостиного двора и Невского проспекта.

В увал наш Егор теперь будет ходить не на Арбат, не в кинотеатр «Ударник» и не в парк Горького. А на Невский проспект. Или еще куда-нибудь! В Пите… то есть в Ленинграде завсегда есть что посмотреть! Будет наш бывший вице-сержант вышагивать со своими новыми друзьями по ленинградским набережным. Посмотрит на «Аврору» и, конечно, на львов на набережной… Узнает, что такое «Васька», «Болты»…

Но все это будет позже.

А пока… А пока у нас впереди был целый увал! И мы единогласно решили не приобщаться к «важнейшему из искусств», а провести целый день на катке в парк Горького… Его как раз всего пару дней назад открыли. Раз проводить нашего вице-сержанта на поезд у нас не получится, то хотя бы накатаемся вдоволь, чтобы было что вспомнить!

Я, по правде говоря, малость опасался выходить на лед. А ну как на поверку окажется, что я напрочь растерял все свои навыки? Ребятня же не в курсах, что я уже тысячу лет не катался. А на советских коньках — тем более!

Но я решил не тушеваться и все-таки рискнуть! А то какой же из меня подросток семидесятых, если я кататься на коньках не умею?

В то время катались… если не все, то почти все. И взрослые, и дети. И млад, и стар. И я, естественно, тоже. С самого раннего детства. Сколько я себя помню. Кататься я научился, кажется, даже раньше, чем читать… Таких пируэтов, как наши знаменитые фигуристы Горшков с Пахомовой, я, конечно, не умел выписывать. Но катался вполне себе неплохо. Даже вращения какие-то умел делать. А уж в хоккей, как и любой дворовый мальчишка, мог пластаться до поздней ночи.

Мне, родившемуся в шестидесятых, повезло — родители купили мне новые коньки. Даже старые ни за кем «донашивать» не пришлось. А вот отцу моему, появившемуся на свет еще до войны, пришлось туговато. Этот став взрослым, он лихо расписывал лед на своих «норвегах». А поначалу…

— А ты на чем сначала катался, па? — спросил я как-то его, когда мы пошли зимой на каток. — На «Снегурках»?

— Да какие там «Снегурки», Андрюшка? — отмахнулся отец. — Отец мне сам коньки делал! Тогда штанов было новых не купить, не то что коньков…

— Деда тебе делал коньки? — удивился я. — Са-а-м?

— Конечно. А что тут такого? Все так делали. Брали обычные ботинки, делали там углубление, потом пластиной закрывали. Потом штифт вставляли… И конек присобачивали. Не то что сейчас… Потом уже я себе «спотыкачки» какие-то купил, когда училище окончил. А потом и «норвеги»…

Из батиных объяснений я тогда ровным счетом ничего не понял. В свои шесть лет я даже не знал, что такое «штифт». Да оно мне и не надо было. Важно было то, что я, мелкий и абсолютно счастливый, шагал с отцом по аллеям парка к катку, одной рукой держа его за руку, а другой — прижимая к груди подаренные новехонькие коньки…

А сейчас у меня в сумке были аккуратно уложены мои «ледорубы». Те самые, которые у меня рука так и не поднялась выкинуть. Даже когда моя растоптанная лапа скакнула с сорок третьего до сорок пятого размера… Так и хранил я их на антресолях в своей «хрущобе», как исправный житель СССР, думающий, что все «когда-нибудь пригодится». Хранил и батины «норвеги», которые он еще называл «бегашами». Не знаю, зачем, но хранил…

И пригодились же!

— Ну что, пацаны? — деловито потер руки наш вице-сержант. — Коньки все взяли? Отлично! Тогда двинули!

— Двинули! — охотно согласились с ним братья Белкины. И, обхватив друг друга, они снова принялись дурашливо танцевать: — Раз-два-три, раз-два-три…

— Быстрее танцуем! — поторопил их Егор. — Увал все-таки не резиновый. А мне еще домой потом заскочить и вещи собрать надо…

— Ладно! — притворно расстроившись, вздохнул Тимур. И, обращаясь к брату, подмигнул: — Ну что, дадим нашему вице-сержанту напоследок еще раз покомандовать?

Я, улыбнувшись, поймал ртом снежинку, подкинул сумку на плече и зашагал вслед за ребятами…

 * * *

— Я это… — смущенно начал детдомовец Миха, когда мы добрались до парка Горького. — Забыл совсем…

И он густо покраснел.

— Чего «это»? — уставились на него братья Белкины.

Я понял. У парня коньков нет. Да и денег, чтобы взять напрокат, скорее всего, тоже не имеется. Или в обрез.

— Слушай, Миха! — будто невзначай, сказал я. — У тебя размер какой? Не сорок второй?

— Сорок первый…

— На! — я вытащили из сумки вторую пару коньков — отцовскую. — Держи! С носком, может, и нормально будет. Так, взял на всякий случай. Мало ли, кто забудет.

Миха благодарно посмотрел на меня и побежал переобуваться. А я, случайно обернувшись, вдруг понял,