Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

Десятилетние «мужики» переглянулись, пожали плечами и кивнули: «Ну, "Рог» так «Рог».

С тех пор меня все так и звали — «Рог». Даже в свои сорок с хвостиком для некоторых дворовых приятелей я так «Рогом» и остался. Для тех, конечно, которые не разъехались. И были еще живы.

— А я как-то попробовал сгущенку сварить, пока мамка с отцом на дачу на пару дней свинтили, — продолжил живой и здоровый Пашка «Корень», деловито переворачивая картошку в углях. — Так эта самая банка у меня так долбанула — чуть ремонт делать не пришлось! До ночи сам потолок белил, чтобы не заметили!

— А ты «Корень», сам виноват! — вмешался в разговор мой второй дворовый приятель — Санька по прозвищу «Левый», откусывая громадный кусок от свежеиспеченной картофелины. — Кто ж сгущенку на огне оставляет и в футбик гонять уходит?

— А я че? — лениво оправдывался Пашка, подбрасывая хворост в костер. — Я ниче. Я виноват, «Левый», что тебя на майские за «парашу» в дневнике дома заперли и во двор не пускали? Пришлось на ворота становиться! Больше-то некому… Нельзя же было опозориться перед другим двором…

Я слушал беззаботный треп моих дворовых приятелей и с наслаждением, жадно ловил каждое мгновение своей второй юности. Держал на коленях и рассматривал генеральские погоны, которые пацаны подарили мне ради смеха.

— Мы еще неделю назад их добыли! — с гордостью сказал Пашка. — А тебя все нет и нет…

— Где достали-то? — полюбопытствовал я, с интересом рассматривая подарок.

— Где достали, «Рог», там уже нет! — загадочно подмигнул приятель.

Несмотря на то, что уже больше месяца минуло с тех пор, как я попал в семидесятые, мне иногда все еще не верилось, что все происходящее со мной — не сон и не чья-то дурацкая шутка… Что я на самом деле во второй раз в жизни поступил в Московское Суворовское училище, а не валяюсь в реанимации после нападения трех отморозков, от которых я защитил незнакомую мне девушку. Иногда казалось, что вот сейчас открою глаза — и очнусь в больничной палате, весь в каких-то проводах и в окружении врачей… А симпатичная следачка Рита наверняка уже обрывает мне телефон, чтобы узнал, куда я запропастился…

Но ничего подобного со мной не происходило.

Я и щипал себя, и жмурился… Но всякий раз, когда я открывал глаза, передо мной была Москва семьдесят восьмого, вовсю готовящаяся к Олимпиаде-80… С живым Высоцким, грампластинками, автоматами, где можно было за копейки купить газировку — с сиропом или без, пройти в метро за «пятачок», прокатиться на лупоглазом «ЛиАзе», прокомпостировав отрывной билет.

А мне… А мне снова было шестнадцать!

И это было здорово!

— Как там вообще у вас в Суворовском, «Рог»? Как все устроено? — деловито начал расспрашивать меня Пашка. И радушно протянул мне шампур с нанизанной на ней шкворчащей сосиской: — На вот, держи! Тысячу лет тебя не видели! Думали, забыл уж совсем про нас…

— Как бы не так! — с жаром воскликнул я. — Не дождетесь, мужики! Короче, слушайте…

И я, начав рассказ о суворовских буднях, с удовольствием окликнул взглядом «мужиков» — тех, с которыми съел не один пуд соли. Точнее, построил не один куличик в песочнице, смастерил не одну рогатку и сжевал не один килограмм гудрона с близлежащей стройки. Короче, со своими названными братьями.

Что ни говори, а у нас с Санькой «Левым» и Пашкой «Корнем» было самое настоящее детство. Без планшетов, сотовых телефонов, фильмов, которые скачиваются за пару минут…

Мы одалживали друг у друга книжки «до завтра» о приключениях и глотали их за ночь, идя на холодном подоконнике и щурясь от света фонаря. Обводили любимые телепрограммы ручкой в газете. Падали с тарзанок и потом огребали от родителей за порванные брюки. Подчищали лезвием «Спутник» «параши» в дневники и мастерски исправляли «двойки» на «пятерки». Строили снежные крепости и до ночи пропадали на футбольных полях и в хоккейных «коробках». Рубились дотемна в «ножички»… И никто из взрослых не ахал: «Ой, у ребенка в руках нож! Отберите скорее!».

А еще мы, конечно, влюблялись. И хорохорились друг перед другом, говоря: «А я с Олькой целовался!…», «А я с Катькой…!». А сами, как зеницу ока, лелеяли свои сердечные тайны и мечтали втихаря поцеловать хотя бы в щечку… ну или даже просто донести портфель Ленке из восьмого «Б». И будто невзначай дотронуться своей ладонью до нее нежных пальчиков… Или хотя бы до рукава пальто…

— Слышь, «Левый»! — спросил я, глядя на Саньку. — А это чего у тебя за прикид?

Саньку «Левого», жертву советских детсадовских воспитательниц, и впрямь будто подменили. Раньше мой приятель всегда послушно стригся по первому велению строгой матери. А теперь, гляди, аж целую гриву отрастил! Почти до плеч. Белиберду какую-то разноцветную вплел. И одет странно. Куртка чудная. На голове — повязка. И боты будто с клоуна снял.

К моей новой, суворовской жизни в казарме Санька, в отличие от Пашки, особого интереса не проявлял. Сидел себе смирненько, кивал для вида, лопал орешки, жевал сосиски с печеной картошкой, запивал все это дело жутко невкусной растворимой «Арктикой» и время от времени что-то лениво бренчал на взятой из дому гитаре.

— А «Левый» у нас теперь хиппи заделался, — шутливо ответил за приятеля Пашка. И добавил: — Он теперь — пацифист. То есть против военной службы. Поэтому твой выбор он не одобряет. Да, Санек?

«Хиппи»?

Ешки-матрешки"! Вот это поворот среди чиста поля!

А ведь и правда! Я и за давностью лет и забыл совсем про эту молодежную субкультуру. Про их сборища на «Пушке», бренчание на гитаре и «вписки» на «хате»… Забыл, что и Санька ненароком в эту блуду вписался…

А ведь это история! Да, не очень долгая, но история!

Для меня теперешнего — не давняя, а очень даже свежая.

Не далее как месяц назад я видел в увале этих хиппи… Когда с мамой и бабушкой гордо вышагивал по той самой, старой Москве… Тогда какой-то пацаненок, тоже стриженный почти наголо, с восторгом посмотрел на мою «парадку» и вскинул руку к головенке, будто отдавая воинское приветствие. А вот какой-то длинноволосый и странно одетый парень, обнимающий так