Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

— Почти на каждый случай есть стишок! — успокоил меня Саня. — Не бзди! Вот, например, еще про формулу давления жидкостей:

Не лезь воду глубоко

В воде давленье велико

Надавит сверху ро-же-аш (p=ρgh)

И вдруг концы свои отдашь!

— Спасибо, Сань! От души! — поблагодарил я. — А то я бы так и не запомнил… Эх, старость не радость…

— И молодость — гадость! — кивнул Раменский, не подозревая, что видит перед собой попаданца во времени. — Ладно, давай, служи, суворовец. А я пошел!

И, распространяя запах одеколона, Саня двинулся на выход. Я улыбнулся. Все ясно! Волосы мокрой расческой уложены аккуратно, волосок к волоску, брюки через газету отутюжены так, что порезаться можно (старый дедовский способ), в бляху можно, как в зеркало, смотреться… И благоухает, точно барышня.

На свиданку собрался парень, как пить дать! Небось поджидает его уже на улице какая-нибудь симпатичная Маша или Даша… Теплая нежная девчоночка, без всяких этих ботоксов, силиконов, дутых губок и: «За-а-ай, мне нужно пять тысяч на маникюр!». А что? Саня — парень классный, да и внешне — не урод. Не то что Тополь. Совет да любовь, как говорится.

Кто его знает, может, и я скоро буду в увал марафет наводить! И не только из-за того, что иначе взводный «пистоны» вставит! А сейчас, как говорится, первым делом самолеты…

Хорошенько поскрипеть сорокалетними мозгами пришлось и на химии, у «Маркуши» — Арсения Марковича. Видел я его последний раз… ох, чтобы не соврать… году этак в одиннадцатом… На встрече выпускников. Седенький, хромой и совершенно лысый Арсений Маркович смирно сидел за столом среди уже взрослых дядек, по большей части — в погонах, и вежливо улыбался в ответ на: «А помните?»… Он, как и многие учителя, обладал феноменальной памятью и помнил абсолютно всех, независимо, выпустился суворовец в семидесятых или в нулевых.

— Александр! — улыбнулся пожилой химик, когда к нему подсел поболтать кавторанг Раменский, он же — «старшак» Саня. — Александр Раменский. Помню, помню… А ну-ка, Раменский! Алюминий, феррум, хром. Их валентность…

— Равна трем! — выпалил кавторанг Раменский и зарделся, довольный как слон. Будто ему снова шестнадцать, и он правильно ответил на уроке. — Помню, помню, Арсений Маркович. На подкорке у меня эти стишки записаны.

А сейчас, в семидесятых, вовсе даже еще не старый и не хромой Арсений Маркович усердно вбивал в наши бедовые и полные юношеских мечтаний головы понятие «валентность» и прочие химические несварения… Моей голове, хоть она и не была лишена тех самых мечтаний, все же было сорок с хвостиком. Таблицу Менделеева я видел… дайте-ка вспомнить… почти лет тридцать назад.

А теперь — вишь ты — пришлось снова вспоминать творение Дмитрия Ивановича… И стишки-запоминалки находить, выписывать и зубрить, гадать…

Хотя нет — не гадать. «Не надо гадать! Надо знать!» — так нас всегда учил мудрый Арсений Маркович.

«Шуршать» по учебе надо было позарез! Ведь отчислить могли не только за курение, сон в наряде и прочие косяки. Если учебу не тянешь — тоже могли запросто снять погоны с юных плеч. Вместе с формой.

— Поднажать бы надо, братцы! Причем всем! — нахмурившись, сказал нам как-то вице-сержант вернувшись на «сампо» после разговора с кем-то из парней. — Меня сейчас взводный полчаса утюжил. Насчет успеваемости во взводе. «ТТ-шки», зубрите химию. У вас обоих по две «пары» за контрольную.

— Ой, да хорош душнить, Егор! — отмахнулся Тимур — тот самый из братьев Белкиных, который когда-то пронес в расположение пачку «Беломора». — Еще успеется. Не понимаю я эту валентность все равно…

— Успеется еще из ручки поплевать! — резонно возразил ему вице-сержант, усаживая за парту и вытягивая длинные ноги. — Не понимаешь — что молчишь? Ко мне подойди. Объясню тебе после ужина. А то быть беде. Из четвертого взвода уже двое домой вчера отправились.

— В увольнение? — рассеянно переспросил Тимошка. — Дык сегодня ж вроде среда только. До воскресенья еще, как до Ленинграда ползком…

— Угу! — мрачно сказал Егор. — В увольнение. В бессрочное, Тим. Выперли их за бесконечные «параши». Так что грызите химию, пацаны. Если в школу обратно не хотите.

Белкин побледнел и протянул руку за учебником по химии. Открыл его и, вздохнув, обреченно принялся зубрить ненавистные формулы.

 * * *

Потихоньку с учебой у меня все стало налаживаться. Я даже подумал: если и дальше так попрет, глядишь, и первую четверть без троек окончу.

Я был совершенно и абсолютно счастлив. И порой даже жалел, что вернулся в Суворовское в то время, когда надо было учиться всего два года. Эх, попади я чуток раньше, до реформы — глядишь, и семилетку бы оттрубил! Батя мой, родившийся в тридцатых и бывший одним из первых суворовцев, целых семь лет учился. Повидал он там много ребят, которые в свои юные годы уже повоевать успели и имели награды. Это им в сорок первом выдали медали, и только в сорок пятом паспорта.

Несмотря на то, что весь мой жизненный опыт остался со мной, я и впрямь чувствовал себя снова совсем юным, пятнадцатилетним.

Точнее, уже шестнадцатилетним!

— Явился не запылился, Андрюшка! — приветствовала меня бабушка, когда я заявился на порог родительской квартиры на улице Погодина в первое воскресенье октября, в свой второй шестнадцатый день рождения. — Сколько ждать-то тебя можно? Все брюки, что ли, гладил? Все уже собрались.

— Какие «все», ба? — полюбопытствовал я, стягивая фуражку, скидывая ботинки в прихожей и с наслаждением потирая озябшие руки.

На улице было совсем уже зябко. В Москву пришла настоящая осень.

А «все» это кто?

Неужто пришел кое-кто, кого я давным-давно не видел?

Нет. Как бы не так. На кухне, кроме мамы, я увидел еще кое-кого. Да уж, признаться, не ожидал…

За столом сидела полная ухоженная дама лет сорока пяти и молоденькая девчушка в моднявом платьице и с накрученными локонами. Увидев меня, она аж вся зарделась.

— Вот он какой, наш суворовец! — мама, которая хлопотала на кухне, обняла меня и гордостью сказала гостям: — Будущий генерал!

Угу… генерал… Из майоров бы сначала вылезти. Хотя почему нет?

Я пригляделся к девчушке. Да это ж Лиля! Ну да… точно она! Соседская дочка. Из квартиры напротив. Мне про нее еще в первое увольнение напоминали. А дама — маменька ее. Тетя Оля.

Лильку я знал