Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

Саня в ответ на насмешливое замечание Пашки поморщился, но спорить не стал. Еще бы: он же теперь пацифист! «Make love not war» и все такое…

— А я че? — миролюбиво пожал «Левый» тощими плечами. — Вольному воля… Захотел «Рог» в Суворовское — флаг в ему руки, электричку навстречу… Только странно все это как-то…

— Чего странно-то, Санек? — полюбопытствовал я.

Вновь окунувшийся в суворовскую жизнь, я и думать забыл о том, что можно жить как-то по-другому. А вишь ты! Не каждому это по нраву…

Точно осколки детского калейдоскопа, в моей голове потихоньку собрались давние воспоминания… Иностранные песни под гитару… Загадочные словечки вроде «герла», «хайратник», «полис»… Странные сборища…

Санька «Левый» и впрямь у нас хиппи заделался в конце семидесятых, вызвав неодобрение местных тетушек, которые, видимо, и сами забыли, как в пятидесятых втихаря мечтали тоже «стилево» одеться. Совсем как те девчонки в ярких платьях — стиляги то бишь…

Теперь у «Левого» было еще одно погоняло — «Санни». Солнце, то бишь. Так его в среде хиппи прозвали и за имя, и за рыжие волосы.

Тогда, в конце семидесятых, наша дворовая компания потихоньку уже не была такой крепкой. Некогда крепкая дворовая братия начала распадаться. Взрослеть мы начали. И разлетались кто куда.

Я вот Суворовское училище пошел. Сознательно запер себя за забором на целых два года. Ленька Маслов в техникум поступил и вообще уехал куда-то в другой город. Встретил я его во дворе только года через три, когда уже поступил в институт.

А Санька «Левый» вообще у нас отжег: в хиппи заделался… Носил роскошный «хайер», который укладывал какой-то вонючей дрянью. Ходил, само собой, на «сейшены» хиппи на «Пушке», на Гоголя, в кафе «Бисквит» на Арбате и к памятнику Маяковского…

Я, в целом, ничего против не имел. На тему военной службы мы с приятелями никогда всерьез не ссорились. Даже как-то, будучи на летних каникулах, на «Яшку» с Санькой за компанию сгонял — то бишь к памятнику Свердлову напротив Большого театра. Послушал, раззявив рот, как ребята бренчат на гитаре, попел с ними пару песен, делая вид, что знаю текст, хлебнул какого-то портвейна, от которого меня потом мутило, и решил: такая жизнь — не для меня. Мой дом — казарма.

А вот Санька к хиппи примкнул всерьез. Исправно ходил на все их тусовки. Гонял на ВДНХ — отмечать дни рождения «битлов». Собирался вместе с другими хиппи у «Стрелы» — памятнику покорителям космоса… Даже в начале лета на какой-то сбор в Царицыно поперся. Там его чуть не повязали…

Беззаботный «Санни» еще не ведал, что пройдет всего пара лет — и всего одна сухая официальная бумажка разделит его жизнь на «до» и «после». Пока ему было всего шестнадцать, и он деловито мешал картошку в углях. Следил, чтобы она ровно пропеклась.

— Ну как-то… чудно это, — выдавил наконец «Левый», осторожно беря печеную картофелину. — Уф-ф, горячая, зараза! Странно быть одетым, как все. Строем ходить. Отвечать строго по «Уставу» или как у вас там…

— Так и тебе то же самое придется делать, Санек, — заметил я, уминая уже третью по счету сосиску и поглядывая на часы. Надо бы скоро уже начинать шевелить булками. Училище, конечно, не на другом конце города, но опоздай я хоть на минуту — залета не миновать!

— Это почему это? — напрягся «Левый».

— Армия, Саня, армия… — вздохнул я.

— Ха! Какая армия, «Рог»? — беззаботно отмахнулся Саня и доел последний орешек со сгущенкой, любовно испеченный моей бабушкой. — Я в институт пойду… А там — отсрочка, все дела… Все в ажуре будет! Плоскостопие мне запросто нарисуют. Так что в гробу я видал все эти песни строем и марш на плацу…

Эх, ответить бы сейчас «Левому» насчет «марша на плацу»… За любимое Суворовское я готов был любого порвать! Даже другу не позволил бы так говорить!

Но шестнадцатилетний Саня, сам того не ведая, предрек свое будущее… Еще немного — и начнутся всем известные события в Афганистане.

Я знал уже, что «Левый» не поступит в институт. С треском провалит вступительные экзамены. А все потому, что весь девятый и десятый класс он пинал балду. Шатался по Москве со своими «хиппи», ездил на «собаках» и старательно учил песни «битлов». Плоскостопия у него, несмотря на все его надежды, в военкомате так и не нашли. Парень был абсолютно и совершенно здоров. И ноги, и зрение, и почки, и желудок — хоть в космос запускай!

А посему пришлось Саньке «Левому» прощаться со своей роскошной шевелюрой. Его призвали в ряды доблестной Советской Армии. Проводили мы его, обритого, на вокзал с песнями — когда в Москве уже прошла Олимпиада-80…

А вот встретили… Да лучше и не говорить, как… В общем, Саня «Левый» на всю жизнь остался восемнадцатилетним.

Неужели и сейчас будет так?

А как же братья Белкины? Ведь получилось же у меня переписать их историю! Может, и сейчас получится?

Попробовать однозначно стоит.

Я посмотрел на беззаботно уминающего печеную картошку приятеля и сказал:

— Знаешь, что, Санек… Дело, конечно, твое. Но я бы на твоем месте все ж подстраховался. Хайер хайером, а про тангенсы-котангенсы лучше не забывать. Кто его знает, как жизнь повернется…

Может, приятель и прислушается, может, нет. Его дело. А мое — предупредить.

И, глянув на подаренные в честь дня рождения часы, спохватился:

— Ешки-матрешки! Пора шевелить булками! А то, не ровен час, в училище опоздаю! 

* * *

В понедельник утром весь наш взвод первокурсников стоял на ушах.

— Представляете, мужики! — выпучив и без того вытаращенные глаза, верещал Тимур Белкин — один из «ТТ-шек». — У нас танцы будут! Та-а-нцы!

— П-ф-ф! — небрежно заметил Леха Пряничников. — Тоже мне… Нашли чему учить. Танцульки! Я в Суворовское пошел, чтобы к армии подготовиться! Чтобы стрелять научиться. Трудности преодолевать… И все такое. А тут… какие-то танцы!

— А ты что, «Пряник», всю жизнь собрался с подушкой в обнимку спать? — резонно заметил я. — Али по девочкам не соскучился?

Леха задумчиво почесал коротко стриженную макушку, на которой за месяц успели уже отрасти небольшие вихры.

— По девочкам? Ну… я как-то… это… не думал…

— А ты подумай, Лех! — поддержал меня вице-сержант «Батя». —