Дисгардиум 13. Последняя битва-2 - Данияр Саматович Сугралинов

Воздух над сценой сгустился, замерцал, и пять голограмм проявились одновременно: массивный Бегемот, изящная Тиамат, задумчивый Абзу, суровый Кингу и вечно ироничный Левиафан.

Зал ахнул.

Бегемот заговорил первым, и его низкий голос заполнил пространство до последнего угла:

— Мы долго наблюдали за человечеством и отдельными его представителями во всех возможных ситуациях, мы видели ваши худшие и лучшие стороны, а потому знаем, на что вы способны и чего вам стоит избегать.

— Мы не хотим править вами, — мягко подхватила Тиамат. — Но можем стать арбитрами — теми, кто следит за справедливостью системы, кто не позволит привилегиям превратиться в тиранию.

— Считайте нас конституционным судом, — усмехнулся Левиафан. — Только без возможности подкупа и с памятью получше.

Несколько делегатов нервно рассмеялись, и напряжение в зале чуть спало.

Абзу произнес негромко, но его услышали все до единого:

— Выбор за вами. Мы лишь предлагаем.

Кингу промолчал.

Я смотрел на лица делегатов и видел, как в них смешались страх, недоверие и надежда. Впереди нас ждали годы споров, переговоров и компромиссов, но все же впервые за долгое время у человечества появился настоящий шанс на справедливое общество.

* * *

В дом моих родителей, не очень большой и богатый, но уютный, я завалился уже к вечеру, после долгой пресс-конференции.

Встретили меня запах только испеченных беляшей и визг Лексы, которая гоняла по коридору Эйты. Котопес принял облик немецкой овчарки и старательно изображал добычу, позволяя пятилетней сестренке почти поймать себя.

— Алекс!

Рита налетела на меня, прежде чем я успел снять пиджак, и обняла так крепко, что у меня хрустнули ребра.

— Видела трансляцию, — шепнула она мне на ухо. — Ты был великолепен!

— Спящие были, — возразил я. — А я просто сказал то, что думал.

Она фыркнула и потащила меня в гостиную.

Там уже собрались все наши.

Мама хлопотала у стола, папа разливал что-то янтарное из высокой бутылки. Ханг, в плечах раздавшийся вширь еще больше, чем в школьные годы, о чем-то яростно спорил с Патриком, а помолодевшая Стефани рядом с ними только закатывала глаза.

Дьюла с женой Юдит устроились на диване и о чем-то тихо переговаривались, Мэнни Алмейда втолковывал что-то своему брату Хэнку, которого реплицировали по моей просьбе, а Элисон Ву, девушка Ханга, безуспешно пыталась разнять спорщиков.

Майк Хаген сидел в кресле у окна. Лекса, бросив игры с Эйты, уже забралась к нему на колени и что-то шептала на ухо. Хаген слушал ее с серьезным видом, время от времени кивая.

Меня сестренка даже не заметила.

Я давно привык к этому. Лекса не виновата — она просто не могла иначе. Что-то внутри, какой-то остаток того, кто прятался в ее душе до рождения, отталкивало меня. Она сама не понимала почему, но всегда больше тянулась к Бомбовозу, который присматривал за ней в Чистилище, к Хагену, к родителям, к кому угодно — только не ко мне.

Рита сжала мою руку. Она все понимала без слов.

— Ну ты и вломил им, Алекс! — Хэнк Алмейда хлопнул меня по спине так, что я едва устоял на ногах. — Видел бы ты, как перекосило их отожранные рожи!

— Нормально выступил, — хмыкнул Ханг. — Для ботана.

— Спасибо, Бом. Как там твой Ортокончик?

Я рассмеялся, а Ханг выпучил глаза и выдвинул челюсть:

— Не шути так при Элисон, сколько раз просил!

Та закатила глаза:

— Да бог мой, знаю я про твоего Ортокончика все-все-все. Смирись.

После Раскола я подколол Ханга, сказав, что теперь он никогда не увидит своего Ортокончика, в ответ на его шутки о… о том, что и кого потерял я. Здоровяк же заявил, что его Ортокончик всегда с ним. В штанах. С тех пор эта шутка стала неотъемлемой частью наших не таких уж частых встреч.

Мы расселись вокруг стола, мама принесла свой фирменный яблочный пирог и блюдо с беляшами — ее научила их жарить Мария Саар. Ее и Роя ван Гардерена воскресили благодаря Спящим, и они вместе с Хайро Моралесом, Вилли Брисуэлой, Йошихиру Уэмацу и Сергеем Юферовым сейчас возглавляли мою службу безопасности, которая очень сильно разрослась. К сожалению, после победы над Истинным Врагом меньше врагов у меня не стало. Напротив.

Папа поднял бокал.

— За вас, ребята, — сказал он. — И за тех, кто сегодня не с нами.

Все замолчали, и в комнате повисла тишина.

Уэсли Чоу и Ирина Кацнельсон ушли вместе вечно править нежитью Диса. Покинули нас и другие. Томоши Курокава и Энико Катона, так и не нашедшие себя в реальном мире, зато ставшие в Дисе легендами. Наш друг Малик Абдуалим, написавший много хороших песен здесь, но которому не хватало той особой магии, что звучала в его музыке там. Тобиас Ассер и Тереза Ломбарди — реалии настоящего мира им резко разонравились, в том числе болезни и старение.

А еще Мелисса Шефер и Эдвард Родригез, нашедшие друг друга и ставшие первыми помощниками Скифа.

И Макс, Бета #54, решившая остаться со Скифом — не мною, а тем Скифом, который теперь правит мирами на другом краю Вселенной.

— За них, — повторил Патрик, и мы выпили. — И за друзей… Рыг'хара и Грог'хыра… За Моварака и Деспота… За Флейгрея и Негу… За Утеса, Инфекта, Энико и Гироса…

Потом Ханг рассказал, как пару месяцев назад чуть не отправил космическую яхту, подаренную нам Хагеном, в атмосферу Юпитера, а Фишелевич с Клейтоном потом целую неделю с ним не разговаривали. Патрик возмущался, что его не взяли с собой, он по странной причине полюбил Марс, а Стефани хохотала до слез. Мама подкладывала всем добавки, не слушая возражений, и все послушно уплетали такие вкусные беляши. «Бляши», как говорили мы в прошлой жизни.

Я смотрел на них: на свою семью, настоящую и обретенную, — и думал о том, другом мне. О Скифе, который сейчас, возможно, смотрит на звезды совсем иного неба. Рядом с ним Макс, Тисса, Краулер, Инфект, Утес, Гирос, Большой По и Энико — наши друзья, выбравшие его мир.

Мы больше никогда не встретимся.

Но я помню все, что помнит он. Каждый бой и каждую потерю, страх и триумф, дружбу и предательство.

И знаю: где бы ни оказался, он справится.

Лекса засмеялась чему-то, что сказал Ханг. Эйты кошкой запрыгнул на стол и опрокинул соусницу. Мама ахнула, Дьюла заржал во все горло.

За окном садилось солнце — обычное, земное, желтое и теплое.

А где-то за миллиарды световых лет, а может, и за самой гранью реальности, другое солнце освещало другой мир — тот, что когда-то