Деньги не пахнут 9 - Константин Владимирович Ежов

заповедью в мире хедж-фондов, чем-то вроде татуировки, скрытой под деловым костюмом, но ощутимой каждому, кто когда-либо делал ставку против государства.

И по этой логике Китай давно просился под раздачу.

— Пора бы, чтобы кто-то их проучил. Они сырым мясом кормят рынок, искривляют принципы капитализма сильнее всех.

— Тут даже сравнивать с Британией смешно.

Китайский фондовый рынок был словно гигантская декорация, яркая, но картонная. Миллионы мелких инвесторов, тонны заемных денег, давление государства — всё это создавало странный, дрожащий коктейль, пахнущий перегревом, озоном и отчаянием.

И исправить эту искусственную конструкцию — задача, подходящая для тех самых «корректировщиков» рынка, каким и должны быть хедж-фонды.

Но была и другая, куда менее благородная причина, от которой у трейдеров дрожали пальцы и сладко пересыхало в горле.

— Если этот спектакль повторит историю с фунтом…

В глазах торговцев вспыхнуло хищное любопытство.

Ведь победа Сороса вдохновляла их не потому, что он был гением-одиночкой. Нет — потому что тогда победил целый цех, весь племенной круг хедж-фондов.

Они увидели трещину в старой системе, уловили один и тот же запах крови — и атаковали одновременно. И под этим совместным ударом не устояло целое государство.

— Смогли бы мы провернуть это и с Китаем?

Если Сергей Платонов действительно окажется новым Соросом, то остальные фонды, вдохновлённые его шагом, двинутся вслед за ним.

А это значит, что те, кто присоединится, окажутся в самой гуще исторического момента — в той самой точке, где напишут новую легенду.

Для трейдеров это был почти наркотик. Они жаждали увидеть, как гигант покачнётся.

Но существовала одна прозаическая преграда…

— Мы не можем ввязаться, если прибыль не очевидна.

— Именно.

Они охотились не за идеями, а за цифрами. Это был закон, крепче стали.

Прибыль пока не просматривалась — значит, нужно ждать.

И потому Уолл-стрит тихо гудела, напряжённо дышала, словно коридор перед родильной палатой — все ждали сигнала.

И тут.

Резкий крик пронзил торговый зал:

— Китай сделал ход!

* * *

Комиссия по регулированию фондового рынка Китая объявила шестимесячный запрет на продажу акций крупными держателями.

Жёсткая, почти паническая мера — словно попытка заткнуть пальцем трещину в плотине. Любой, у кого было больше 5% в какой-либо компании, теперь не мог продать ни акции, ни их часть.

Пальцы трейдеров застучали по столам, воздух наполнился руганью.

— Они вообще в своём уме⁈ Я даже свои собственные бумаги продать не могу!

— Это не рынок — это бетонная камера!

В нормальной экономике свободная торговля — что дыхание. Запретить её означает прижать ладонью рот живому человеку.

И теперь, когда в Пекине попытались именно это, по Уолл-стрит прошёл холодок — резкий, как запах горелого пластика перед коротким замыканием.

Ты должен иметь возможность купить, когда хочешь, и продать, когда вздумается.

Только при таком свободном дыхании рынок живёт — ровно, полно, уверенно…

Но Китай только что грубо разорвал этот принцип, словно распоров полотно, которое держало систему в равновесии.

По распоряжению регулятора крупные акционеры теперь были связаны по рукам: полгода не смогут тронуть свои бумаги — хоть рынок рухни им на голову, хоть унеси половину состояния.

Подобное вмешательство раньше казалось немыслимым — прямым, тяжёлым, как шаг сапога по стеклянному полу рынка.

— Это что же получается — прямой намёк: держитесь подальше от китайских активов?

— Вот вам истинное лицо диктатуры.

И так было ясно: западный капитал скоро развернётся и уйдёт. В инвестициях самое важное — возможность выхода. Никто не полезет в яму, если из неё нельзя выбраться по своему желанию.

Для Китая эта мера стала ударом, который будет долго звенеть в ушах всех тех, кто пытался заманить иностранцев красивыми обещаниями.

И всё же… у Пекина были свои причины так резко дёрнуть рычаг.

— А что там местные инвесторы?

— Хм… удивительно, но реагируют они в целом позитивно.

Восемьдесят процентов китайского фондового рынка принадлежало мелким частным игрокам. И вот эти тысячи и тысячи людей, с их тревожными пальцами и надеждами, встретили новость с неожиданным восторгом.

Аналитик вывел на экран поток свежих комментариев из китайских соцсетей — слова шли рывками, как будто люди писали их на бегу:

— Наш рынок теперь никогда не рухнет! Государство нас защитит!

— Государство: «Падают цены? Просто запретим продавать!»… Гениально!

— Никаких стоп-лоссов, никаких обвалов! Теперь только вверх!

Для них крупные акционеры были всего лишь богачами из другого мира — людьми, которым трудно сочувствовать. И потому простые инвесторы почувствовали облегчение: государство стоит на страже, значит, они не одни в этом зыбком море.

— А что по индексам?

— Все пошли вверх. Шанхай, Шэньчжэнь, CSI 300, China A50… даже гонконгский Hang Seng подтягивается.

Кто недавно в панике уходил, теперь с шумом и топотом возвращался — будто толпа, уверенная, что над входом в здание появилось священное слово «безопасно».

Трейдеры на Уолл-стрит только цокали языками.

— Да, сейчас всё выглядит красиво… Но если они и дальше будут плевать на правила рынка, потом это им аукнется.

— Нам бы тоже пригодилось такое. Запретили бы продажи — и не было бы ни доткомовского пузыря, ни кризиса 2008-го.

И вдруг Добби повернулся ко мне:

— Ты что-то совсем не удивлён.

Конечно нет. Как бы этого ожидал заранее.

Если уж что и могло меня удивить…

— Так это то, что они сделали это только сейчас.

Текущая ситуация разворачивалась иначе, чем в моей прошлой жизни.

Тогда, после июньского пика, китайский рынок обвалился на 30% всего за месяц. «Запрет на продажу крупными акционерами» стал тогда отчаянной попыткой заткнуть дыру.

Будто к треснувшей колонне прилепили пару железных пластин и молились, чтобы вся конструкция не рухнула под собственным весом.

На этот раз всё шло иначе, словно воздух над Шанхаем стал гуще, тяжелее, но пока не обрушился всей массой. Индекс медленно сползал вниз с начала июня, лениво, почти сонно, будто уставший зверь, которому не хватает сил на настоящий рывок. Пятнадцать процентов падения — не удар, а лишь тревожный скрип в несущей балке.

«Вот почему идея о лопнувшем пузыре так и не проросла», — пронеслось у меня в голове, будто тихий шёпот под потолком торгового зала.

По первоначальному замыслу собирался запустить Делфийский отчёт как гром среди ясного неба — заставить людей увидеть те самые «30% падения», встряхнуть их, толкнуть общественное мнение в нужную сторону. Хотел кричать: «Гляньте же на трещины! Вы что, собираетесь просто стоять и ждать, пока всё обрушится?»