Деньги не пахнут 9 - Константин Владимирович Ежов

Это противостояние едва ли можно было назвать естественным — оно возникло не как буря, вызванная силами природы, а как тщательно подогреваемая гроза, где искры летели от каждого слова и жеста. Сергей Платонов и китайское правительство стояли друг напротив друга, будто на шаткой доске, под которой вздувался огромный мыльный пузырь, переливающийся всеми оттенками опасности. Достаточно было малейшего толчка — и всё могло разлететься на липкие брызги.

Предугадать исход этой схватки было так же трудно, как услышать шаги в тумане, где звук глохнет ещё до того, как рождается.

Крупнейшие фонды и суверенные капиталы, дорожившие стабильностью, первыми почувствовали запах озона в воздухе — предвестник грозы — и поспешили вывести деньги, будто спасая их из горящего дома. Хедж-фонды, осторожные как кошки перед прыжком, тоже начали отступать, но не все руководствовались страхом. Некоторые притихли не из-за опасения, а из-за хищного интереса, прислушиваясь к каждому шороху, как охотники, ждущие, когда зверь сделает неверный шаг.

«Если станет ясно, кто перетягивает канат…»

«Это может оказаться шансом, который выпадает раз в десятилетие.»

Они следили за ситуацией так внимательно, что казалось — слышно, как хрустят страницы отчетов в их руках. При малейшем признаке перевеса они были готовы сорваться с места и поставить на победителя, как игроки, затаившиеся у зелёного стола в казино.

Чем нестабильнее становился рынок, тем заманчивее выглядела возможная добыча.

Если бы Сергей Платонов начал подавлять Китай? Хедж-фонды не колеблясь сделали бы ставку на обвал китайского пузыря, усилив его падение, как удар хлыста.

Если бы Пекин продемонстрировал силу? Они сидели бы тихо, ждали, когда внизу дна ударится последняя цена, и с хищной точностью скупили бы акции, пока те пахнут дешёвым пеплом.

Уолл-стрит наблюдала за китайским рынком затаив дыхание; в офисах царила тишина, нарушаемая только щелчками клавиш и гулом кондиционеров, гонящих по комнатам запах озабоченной перегретой техники. На лицах трейдеров появлялись странные улыбки, будто они снова встречали призрака, который много лет назад уже проходил мимо.

«Невероятно, что мы это видим.»

«Прямо как в ту самую историю…»

Эта ситуация напоминала почти невозможное — дуэль одного человека с целой державой. Такое случается раз в поколение. Почти не случается.

Точнее — случалось однажды.

«Ситуация напоминает атаку Сороса на фунт…»

Масштабы, конечно, другие — но устройство дуэли было пугающе похоже.

В 1992 году фонд Джорджа Сороса продавил британский фунт так сильно, что Банк Англии рухнул на колени. Тогда мир увидел, как один человек может сокрушить мощь государства. Этот пример стал легендой, которой потом пугали студентов-экономистов.

«Мы были уверены, что такого больше никогда не будет…» — думали многие, ощущая, как по спине пробегает холодок.

Но вот снова один человек бросает вызов гигантской стране. История, которую считали невозможной, внезапно решила повториться — как тень, вернувшаяся вопреки всем законам логики.

Мир замер, будто кто-то выключил звук. И в эту гнетущую тишину первой ударила именно китайская сторона — быстро, решительно, с тем звоном, с которым опускают железный засов на ворота перед надвигающейся бурей.

Глава 4

Тем временем, пока по Уолл-стрит гулял горячий, пахнущий разогретым металлом воздух торговых залов, имя Сергея Платонова будто отражалось от стеклянных стен, вибрируя, как натянутая струна. Оно звучало в гулком рое голосов, в шёпоте брокеров, в нервном постукивании клавиш.

— До какой же черты он собирается дойти?

— Бывали ли вообще прежде такие чудовища?

Финансовая история Нью-Йорка и без того была усыпана легендами. Сорос, который поставил Банк Англии на колени, заставив фунт скрипеть под его нажимом. Ковнер, чутко услышивший дрожь в российском госдолге перед дефолтом. Бэрри, предвидевший, как рассыплется ипотечный рынок, словно трухлявый домик из спичек.

Но рядом с этим Сергей Платонов выглядел так, будто пишет уже четвертую часть собственной эпопеи.

Эпикура. Теранос. Валент.

Три расколотые, трещащие, громко упавшие главы.

И вот теперь — страны. Целые. Будто он нашёл вкус в том, чтобы выбивать фундамент у государств, как будто это просто высокие домино.

После молниеносного крушения Малайзии и Греции он повернул голову в сторону КНР.

— Каким бы отчаянным ты ни был… Китай?

— Это за гранью безумия.

Китай — монолит, стоящий рядом с США как один из двух столпов мировой экономики. Китай — страна, где государственная машина могла сжать рынок железной хваткой, как тиски. Порой даже более жесткая, чем США.

А он решил ударить туда прямо, не обходя стороной, не выжидая.

— Вот бы сейчас попасть работать в Pareto. Хоть ассистентом…

— Интересно, у них вообще бывают вакансии?

Pareto Innovation теперь была магнитом, вокруг которого кружилась вся Уолл-стрит. Набор — только по закрытым каналам, в основном через забытые студенческие знакомства и семейные связи. Очередь туда растягивалась на месяцы, а то и годы.

— Я бы согласился работать без зарплаты…

— Ты — бесплатно?

— Тут дело не в деньгах! Это шанс увидеть рождение нового Сороса своими глазами!

В глазах трейдеров вспыхивали алчные огоньки, как у людей, которые чувствуют запах истории.

История Сороса, решившего давить британский фунт, была особой притчей в финансовом мире. До начала девяностых хедж-фонды считались чем-то вроде хищников-падальщиков: быстрые, рисковые, но мало кому интересные. Рынок принадлежал тяжеловесам — пенсионным фондам, институциональным гигантам, консервативным титанам.

Но потом… У Сороса получилось. Получилось так громко, что стены Блумсбери дрожали, когда фунт рушился.

И в то мгновение статус хедж-фондов изменился. Они стали не хищниками, а охотниками. Не падальщиками, а крупными зверями, которых уважали и опасались.

Но важнее было другое.

Сорос перевернул само представление о том, для чего хедж-фонды существуют. Они не просто гонятся за прибылью — хотя прибыль всегда их кровь и воздух. Они восстанавливают равновесие там, где рынок нарушен. Выправляют то, что искажено, как бы грозно это ни звучало.

Тогда Великобритания отчаянно удерживала курс фунта в рамках механизма европейских валютных ограничений — ERM. Но это противоречило всем законам рынка.

Империя пыталась удержать потрескавшуюся арку, которая уже пахла сыростью и пылью разрушения.

И теперь, в 2015-м, Уолл-стрит видела нового человека, готового ударить в ту же самую точку — туда, где государственный камень уже начал вибрировать под давлением.

Сорос, обрушивший британский фунт, показал миру, как искусственные, пахнущие чиновничьей пылью и страхом меры рано или поздно рассыпаются под суровым ветром рынка. Его удар по фунту стал напоминанием, резким, как удар плетью:

— Кто идет против логики капитала — тот будет наказан рынком.

Эта фраза стала почти негласной