Деньги не пахнут 12 - Константин Владимирович Ежов

Но теперь… даже он не подходил.

Масштаб игры стал слишком велик.

— Для фонда на сто миллиардов, — продолжил Пирс, потирая переносицу, — якорь должен вложить минимум десять миллиардов. А то и все тридцать.

Десять-тридцать процентов от общей суммы. Для фонда такого размера это были астрономические деньги. В мире существовало лишь несколько структур, способных без колебаний выложить подобные суммы.

— И это ещё не главная проблема, — добавил он. — Сфера, на которую ты нацелился, всё ещё находится в зачаточном состоянии. Это резко сужает круг возможных якорей.

The Cure Fund задумывался как гибрид. Мы собирались инвестировать и в публичные компании, и в стартапы. А значит, брать на себя и венчурные риски.

А вот тут начинались сложности.

Большинство институциональных инвесторов имели жёсткие внутренние ограничения на венчурные вложения. Как правило, они устанавливали потолок в один-три миллиарда долларов.

Почему?

Во-первых, венчур сам по себе не требовал гигантских сумм. Посевные раунды — десятки миллионов, иногда сотня, но не больше.

Во-вторых, цикл возврата был мучительно долгим. Семь лет, если повезёт. Десять, если нет. Это было искусство ожидания.

Для игроков, управляющих десятками миллиардов, вложить пару сотен миллионов и «забыть» о них на годы — не проблема.

Но десять миллиардов — совсем другой разговор.

В итоге, отсеяв все институциональные ограничения, Пирс наконец сказал:

— Остаётся шесть потенциальных якорей. Все — суверенные фонды.

Всего шесть на весь мир. В списке значились: Саудовская Аравия, ОАЭ, Сингапур, Китай, Норвегия и Канада.

— Но Китай и Норвегия инвестируют только в ликвидные активы, — продолжил он. — Их сразу вычёркиваем.

Оставалось четыре.

— Саудовская Аравия и ОАЭ уже вложили сорок пять и двадцать миллиардов соответственно в Visionary Fund. Они перегружены. Их тоже можно исключить.

В итоге реально возможных вариантов осталось всего два — Сингапур и Канада. Разумеется, регламенты не высечены в камне, и при желании правила можно обойти.

Я уже собирался это озвучить, но Пирс, заметив выражение моего лица, опередил меня.

— Если позволишь, я бы предложил ещё один вариант, — сказал он. — Корею.

Ну да. Корея. Не бедствуют там, не бедствуют, надо прямо сказать. Но и нет так что бы деньги не знали куда девать.

Если брать стереотипы, то корейцы славятся тёплым сердцем и верностью. И там иногда мелькали новости про этого самого.

А теперь… Этот самый снова выходил вперёд. На этот раз — чтобы разработать лекарство от неизлечимых болезней.

И что, они правда будут просто сидеть и смотреть? Да ладно.

— Один только объём активов под управлением делает Национальную пенсионную службу Южной Кореи фигурой, которую невозможно игнорировать. По крайней мере — если судить по размеру, — произнёс Пирс, медленно постукивая пальцами по столу.

Он был прав. В принципе. Только так, если разобраться, там специфические регламенты. Зато, как ни странно, Национальная пенсионная служба Южной Кореи занимает третье место в мире среди пенсионных фондов. Впереди лишь Япония и Норвегия. Даже Китай уступает ей по объёму активов.

И всё же…

— У неё почти нет присутствия, — тихо добавил я.

В инвестиционном банкинге это ощущается особенно остро. На глобальном рынке капитала Южную Корею по-прежнему относят к «развивающимся рынкам». Иногда её даже не включают в презентации для крупных инвесторов — словно она не стоит упоминания.

Текущая реальность. Даже со стороны невольно думаешь: «При таком капитале неужели нельзя проявить к ним немного больше уважения?» Но они сами ничего не делают для этого.

Дело было не в снобизме. Просто раздражало осознание того, насколько слаб бренд этой страны страны. И получалось, что мне его придётся вытягивать. Если бы у Южной Кореи было чуть больше влияния, само слово «корейский» открывало бы куда больше дверей.

Но действительность холодна, как мраморный пол в пустом холле.

Сегодня влияние Южной Кореи в глобальных финансах почти незаметно. И это при том, что страна входит в десятку крупнейших экономик мира и занимает ключевое место в стратегических цепочках поставок. Осознание этого оставляло на языке металлический привкус разочарования, но и ощущение возможности.

Почему так произошло?

Ответ прост.

— Корейский дисконт.

Пирс криво усмехнулся, словно произнёс давно надоевший диагноз.

— Честно говоря, в обычной ситуации я бы не рекомендовал Южную Корею в качестве инвестора. Сложная коммуникация, медленные решения, а с каждой сменой администрации — полный разворот политики.

Корейские компании и активы систематически недооцениваются. Официально в этом винят геополитический риск, связанный с Северной Кореей. Но глубинная причина кроется в непрозрачном корпоративном управлении и политической нестабильности. Каждый президент республики попадает в тюрьму.

Особенно болезненно это проявляется в финансовом секторе. Самая фатальная слабость — отсутствие независимости.

Финансы в Южной Корее никогда не бывают полностью свободны от политики. Конечно, ни в одной стране мир финансов не изолирован от власти. Но важны институциональные механизмы, защищающие автономию.

В Норвегии, например, конституционно запрещено политическое вмешательство в суверенный фонд. В Японии независимость обеспечивается своего рода «огненной стеной» — профессиональным консультативным комитетом.

А вот в Южной Корее всё иначе.

С момента назначения CIO — главного инвестиционного директора — влияние администрации президента ощущается почти физически. Эта конструкция приводит к тому, что ключевые должности занимают не профессиональные инвесторы, а чиновники или фигуры, связанные с правящей властью.

Стоит ли удивляться, что инвестиционные решения порой идут вразрез с логикой рынка? Движение капитала определяется не доходностью, а соответствием государственной политике. Деньги текут туда, где они поддерживают курс администрации.

Поэтому Национальную пенсионную службу нередко называют «инструментом власти». И в последнее время это уже не подозрение, а почти общепризнанный факт.

Пирс тяжело выдохнул, воздух будто вышел из него вместе с последней надеждой.

— Я всё же попробовал связаться с ними. На всякий случай. Но мне ответили, что сейчас даже организовать встречу затруднительно. Время… мягко говоря, неудачное.

Он не договорил, но смысл повис в воздухе, густом, как перед грозой. За окнами шумел город, где решения принимались быстро и без сантиментов. А где-то далеко, за океаном, огромный фонд с сотнями миллиардов под управлением оставался почти невидимым — как гигант, стоящий в тумане и не желающий выходить на свет.

— Ну, это вполне естественно, — спокойно произнёс я.

* * *

Январь 2017 года. Республика Корея бурлила, словно котёл, оставленный без присмотра. Холодный зимний воздух пах гарью уличных лотков и расплавленным воском — тысячи людей выходили на площади с зажжёнными свечами. Пламя дрожало