Деньги не пахнут 12 - Константин Владимирович Ежов

Станет ли он принимать прямой вызов при таких условиях?

Сергей Платонов лишь улыбнулся.

— Это неважно. Даже если он не захочет.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Пирс.

Сергей Платонов сделал паузу, будто подбирая слова, и заговорил размеренно, почти мягко:

— Подумай сам. Visionary Fund Масаёси Сона — как «Титаник». Один только его масштаб ошеломил мир и притянул к себе все взгляды. А тот факт, что он был первым в своём роде, сделал его иконой.

Он чуть приподнял уголок губ.

— А теперь представь: через несколько месяцев кто-то объявляет о строительстве второго «Титаника». Точно такого же размера.

— Первый, конечно, вежливо улыбнётся и скажет, что это не соревнование, что оба корабля просто идут к величию разными маршрутами. Но как ты думаешь, мир увидит это так же?

Конечно, нет. Когда два колосса одновременно сотрясают мир, их начинают сравнивать. Кто больше. Кто прочнее. Кто продержится дольше.

— А если оба капитана при этом — выходцы из Азии, ну, почти, да ещё и иммигранты… не думаешь, что мир сочтёт эту историю неотразимой?

Иначе говоря, что бы Масаёси Сон ни говорил, уйти от гонки он уже не сможет.

По коже Пирса побежали мурашки.

«Этот человек… пугает».

В этом и заключался истинный ужас Сергея Платонова. Как бы другие ни пытались избежать столкновения, они всё равно оказывались внутри его расчётов. Стоило ему расставить декорации — и сценарий становился реальностью.

Масаёси Сон был обречён встретиться с ним. И Пирс неожиданно поймал себя на том, что почти сочувствует легендарному инвестору.

Сергей Платонов улыбнулся в последний раз — спокойно, уверенно.

— Будь готов. Через три дня.

Глава 4

Я дал Пирсу три дня.

Три коротких дня — ровно столько, сколько нужно, чтобы воздух перед бурей стал плотным и тяжёлым. Но ждать, сложа руки, я не собирался. Сто миллиардов долларов мне были нужны не ради красивого заголовка в деловой прессе и не ради азартной дуэли. Конечная цель была совсем иной — лекарство.

Если деньги будут собраны, инвестировать придётся мгновенно. Значит, почву необходимо подготовить уже сейчас.

Прежде всего — ясность. Каждый сотрудник Pareto должен был без тени сомнений понимать, что за фонд мы создаём и зачем.

В большом конференц-зале пахло свежемолотым кофе и нагретой электроникой. Проектор тихо гудел, на экране светились графики и схемы. Я обвёл взглядом команду — десятки лиц, внимательных, напряжённых.

— Новый фонд будет называться «The Cure Fund», — произнёс я спокойно, давая словам лечь в тишину. — Это означает создание единственного, абсолютного лекарства, способного превзойти все болезни. Если говорить конкретно, мы сосредоточим инвестиции на технологии активации гена WFOXO3A и на инфраструктуре, которая позволит воплотить её в реальность.

По сути, до сих пор основная терапевтическая работа велась через Фонд Каслмана. Теперь же это направление официально переходило под управление фонда.

«Иначе нельзя».

Раньше нам приходилось использовать уже существующие препараты вне показаний, лавируя между регламентами и этическими барьерами. Фонд Каслмана вынужден был брать на себя всю сложную и щепетильную часть процесса.

Но…

«Теперь всё изменилось».

Проект активации гена WFOXO3A означал создание принципиально нового препарата — буквально с нуля. Чтобы это стало возможным, нужно было прочёсывать мир в поисках перспективных разработок, скупать технологии, входить в капитал компаний, а где потребуется — жёстко выстраивать управление, используя финансовые рычаги.

С какой стороны ни посмотри — это задача для фонда, а не для мягкого и осторожного Дэвида.

«Роль Фонда Каслмана ограничится клиническими испытаниями».

Если говорить образно — фонд создаёт и настраивает спусковой механизм, а Фонд Каслмана нажимает на курок.

Однако даже при том, что сотрудники Pareto в последнее время слушали меня почти как пророка, заявление о том, что мы идём ва-банк в терапевтический проект без немедленной прибыли и стоимостью в сто миллиардов долларов, неизбежно вызвало бы сопротивление.

Мне нужна была логика, которую примут все.

К счастью, она у меня была.

— Ген WFOXO3A часто называют геном долголетия, — продолжил я, переключая слайд. — Исследования показывают, что его активация может быть применима не только к продлению жизни, но и к лечению деменции, онкологических заболеваний и других тяжёлых, трудноизлечимых болезней.

Это не было преувеличением. Потенциал гена действительно поражал.

В зале раздался приглушённый шум, затем кто-то не выдержал:

— Подождите… вы серьёзно? Это же почти универсальное средство!

— То есть мы собираемся монополизировать абсолютную панацею?

В голосах звучало возбуждение, почти детский восторг. Кто-то нервно постукивал пальцами по столу, кто-то наклонился вперёд, будто боялся пропустить хоть слово. В воздухе витало ощущение, что границы возможного только что слегка сдвинулись.

И именно этого эффекта я и добивался.

— Если это сработает… мы будем купаться в деньгах!

Крючок, леска и грузило — всё заглочено разом.

Я уловил этот момент мгновенно. В зале словно щёлкнул переключатель. Алчность, восторг, азарт — всё смешалось и зашумело, как стая птиц, сорвавшаяся с веток.

— До недавнего времени изолировать мутации WFOXO3A было почти невозможно, — продолжил я, перекрывая гул. — Но совсем недавно мы нащупали ключевую зацепку. У пациентов с болезнью Каслмана этот ген проявляет аномальную активность…

Если при деменции или онкологии WFOXO3A играл роль второстепенного персонажа, то при болезни Каслмана он выходил на авансцену. Главная роль. А значит, если мы научимся лечить Каслмана, у нас в руках окажется ключ к терапии всего остального.

Реакция была мгновенной. Зал взорвался — кто-то вскочил с места, кто-то хлопнул ладонью по столу, кто-то рассмеялся слишком громко. Гул напоминал вольер в зоопарке перед кормлением.

«Похоже, поверили».

С этим можно было считать первую часть завершённой.

Следующий шаг — команда.

Мне требовалась отдельная группа, полностью изолированная от Pareto Innovation и работающая исключительно на новый фонд. После внутреннего отбора, больше похожего на турнир с негласными правилами и закулисными интригами, осталось восемь человек.

К моему удивлению, в списке оказался Добби. А рядом — имя Гонсалеса.

«Скорее за счёт подкупа, чем заслуг…»

Я на секунду задумался, не вычеркнуть ли Гонсалеса прямо сейчас. Но решил не мешать естественному ходу капитализма. Даже если убрать его силой, он всё равно найдёт способ пролезть обратно, подкупив кого-нибудь ещё.

Ладно.

Куда важнее была исследовательская часть.

Для нового фонда я задействовал охотников за головами, отправив их по всему рынку — от биотехнологических хабов до закрытых инкубаторов.

* *