Деньги не пахнут 12 - Константин Владимирович Ежов

на ветру, отражаясь в чёрных зрачках толпы. Гул голосов, скандирования, треск мегафонов — всё это сливалось в одно непрерывное напряжённое дыхание страны.

Гнев был почти осязаем. Его можно было почувствовать кожей.

Коррупционный скандал вспыхнул, как сухая трава, и разросся до масштабов пожара. И в самом центре этого огня оказалась Национальная пенсионная служба.

Выяснилось, что фонд вмешался в сделку по слиянию крупного конгломерата. Поползли обвинения в том, что решение было принято под политическим давлением — в интересах чеболя. Началось расследование, и пенсионный фонд оказался под прямым прицелом следствия.

Проще говоря — момент был худшим из возможных для разговоров об инвестициях.

Пирс, перебирая бумаги, тихо проговорил:

— Практически вся деятельность заморожена. Руководитель находится под следствием, администрация скоро сменится… С высокой вероятностью до следующих президентских выборов ничего не сдвинется с места.

Я кивнул.

— Я ожидаю того же.

Законопроект об импичменте уже прошёл через Национальное собрание. Конституционный суд должен был вынести окончательное решение в марте, а новые выборы намечались на май-июнь.

Иными словами, почти полгода государственная машина Южной Кореи будет работать в режиме паралича. А Национальная пенсионная служба, давно известная как «инструмент администрации», вряд ли станет исключением.

И всё же…

К тому моменту, как Пирс закончил, уголки моих губ уже приподнялись. Он заметил это и нахмурился.

— О чём ты сейчас думаешь…?

Я медленно откинулся на спинку кресла. Кожа обивки прохладно коснулась затылка.

— Говорят, кризис — это другое название возможности, разве нет?

Пирс уставился на меня так, словно я внезапно предложил поджечь здание ради страховки.

— Ты же не собираешься использовать… этот импичмент…?

В его голосе звучало искреннее недоумение. С точки зрения здравого смысла я действительно выглядел безумцем — я говорил о том, чтобы воспользоваться политическим хаосом, охватившим целую страну.

Я провёл пальцами по столешнице, чувствуя под подушечками гладкость лака.

— Слишком много неопределённости. Слишком много переменных. Когда вся страна в смятении, нельзя быть уверенным, что стратегия вообще сработает. Но есть один неоспоримый плюс.

Я сделал паузу.

— Сейчас единственный момент, когда Национальная пенсионная служба не может находиться под влиянием правительства.

Пирс моргнул.

— … Что?

— Потому что фактически нет действующего правительства, которое могло бы вмешаться.

Тишина повисла в комнате. За окном гудел город, а здесь, в этом стеклянном кабинете, будто сгущался воздух.

С настоящего момента и до мая каждое решение будет приниматься не администрацией.

А самой службой.

Я подался вперёд.

— Это будут по-настоящему независимые решения.

И в этом заключалось главное.

— На самом деле так даже лучше.

Мне не придётся кланяться громким, капризным политикам, ловить их настроение, угадывать ветер перемен. По крайней мере — не сейчас.

Оставался последний вопрос.

Если не администрация…

То кто именно будет принимать решения в этих условиях?

В обычных условиях инвестиционные решения принимает CIO — главный инвестиционный директор. И вот здесь ситуация стала по-настоящему любопытной. Исторически эту должность неизменно занимали либо политические фигуры, либо высокопоставленные бюрократы. Но сейчас произошёл редкий, почти аномальный сдвиг — пост занял настоящий финансовый профессионал, приглашённый из частного сектора. В новостях даже мелькали громкие заголовки вроде «беспрецедентное назначение выходца из бизнеса».

Разумеется, иллюзий я не питал. Назначение всё равно прошло при участии политики, и назвать его абсолютно независимым было бы нечестно. Однако теперь все прежние политические каналы влияния оказались оборваны, словно телефонные линии после шторма.

И вот в этой точке возникал ключевой вопрос. Какую стратегию он выберет, чтобы выжить?

Попытается ли он выстроить образ «настоящего финансового профессионала», отстранённого от политики, подчёркнуто холодного, рационального, независимого?

— Он отказал после того, как выслушал предложение? — спросил я.

— Нет, — ответили мне. — Он даже не стал слушать. Передали, что сейчас у него просто нет возможности рассматривать что-либо подобное.

Я кивнул.

— Тогда нужно продолжать аккуратный, регулярный контакт.

Разумеется, сейчас у него не хватит смелости сделать шаг вперёд. Но что, если изменится сама сцена?

Что, если создать площадку, на которую будет смотреть вся страна? С поддержкой общественного мнения, с мощным символическим зарядом. Классический вариант — противостояние Корея-Япония. Или, скажем, шанс переосмыслить целую отрасль, как Тайвань когда-то сделал с полупроводниками, превратив их в элемент национальной идентичности.

Останется ли он в тени тогда? Или всё-таки проявит себя — не как чиновник, а как независимый профессионал?

Это ещё предстояло увидеть.

В конечном счёте всё упирается в одно — в сцену. Какую сцену ты создашь, на ней и разыграется пьеса. А создание этой сцены — моя задача.

— Тогда начнём подготовку, — сказал я.

* * *

На следующий день я сразу же запустил пре-роудшоу.

Пре-роудшоу — это этап до официального роудшоу. Сам роудшоу — это когда ты лично идёшь к инвесторам и продаёшь продукт лицом к лицу. Финансовый обход дверей. А пре-роудшоу — разведка боем. Когда продукт ещё не окончательно оформлен, ты заранее встречаешься с ключевыми фигурами, слушаешь их ожидания, собираешь реакции.

Причина проста.

— Потому что так лучше продаётся.

Представим, что ты собираешься продавать сумки. Если ты сначала приходишь к самым платёжеспособным клиентам и прямо спрашиваешь, какой материал им нужен, какой размер, какие цвета, а потом создаёшь продукт строго под эти ответы — вероятность покупки резко возрастает.

Вот для этого и нужен пре-роудшоу.

Так или иначе, первой точкой моего маршрута стала Канада.

Офис канадского суверенного фонда располагался в стеклянном здании в Торонто. Снаружи оно выглядело неприметно — аккуратное, сдержанное, без показной роскоши. Но стоило мне открыть дверь переговорной, как я на секунду замер.

Зал был заполнен людьми.

Обычно на подобные встречи приходят три-четыре человека из профильного отдела. Здесь же, на первый взгляд, их было не меньше десятка.

— Вы прибыли. Рад знакомству, — сказал мужчина во главе стола. — Я Брэдли Купер, главный управляющий. А это…

Он продолжил представлять присутствующих, и очень быстро стало ясно — многие из них вообще не имели прямого отношения к инвестициям. Руководитель риск-менеджмента. Юрист. Директор по политической стратегии. Представители отдела комплаенса. Даже сотрудники этического комитета.

Когда представления закончились, главный управляющий сложил руки, слегка наклонился вперёд и заговорил.

В комнате было тихо. Слышно было, как за стеклом глухо шумит город, а кондиционер мягко гонит холодный воздух. И я понял — этот разговор будет куда сложнее, чем казалось на первый взгляд.

— Шон, ваш личный визит для нас… большая честь. Не так часто выпадает возможность встретиться с человеком вашего масштаба, — произнёс Брэдли