Деньги не пахнут 12 - Константин Владимирович Ежов

В этом году споров не было.

— «Pareto Innovation», само собой.

— Они запрыгнули в волну ИИ раньше всех.

Американская лихорадка вокруг искусственного интеллекта в этом году затмила даже доткомовский бум. Акции взлетали, аналитики теряли голос на конференциях, инвесторы жадно глотали любые прогнозы.

И первой на гребень этой гигантской волны взобралась «Pareto Innovation».

Никто со стороны точно не знал, сколько именно они вложили и куда распределили позиции. Но даже открытые отчёты говорили достаточно.

— Они же крупнейший акционер «Envid», верно? Как думаешь, сколько сейчас стоит их доля?

— Судя по форме 13D, рост больше трёхсот процентов. И это по самым скромным оценкам.

Цифры звучали почти нереально. Но бонусы подтвердили слухи лучше любых отчётов.

— Даже аналитики получили семизначные суммы. Помнишь Лентона? Он хвастается, что ему выплатили в шесть раз больше оклада.

В офисах «Pareto Innovation» царила особая атмосфера. Стеклянные перегородки отражали огни ночного Манхэттена, ковры приглушали шаги, а в воздухе витало ощущение победы — плотное, сладковатое, почти материальное.

Люди улыбались чаще обычного. Клавиатуры стучали быстрее. Кто-то уже присматривал пентхаус, кто-то — новый спорткар.

Конец года здесь был не временем благодарности.

Он был временем подсчёта.

— Этот болтун вечно преувеличивает.

— Нет, в этот раз всё правда. Он купил Patek Philippe и McLaren.

Разговор происходил в полутёмном баре на углу Пятой авеню. В воздухе стоял густой аромат выдержанного бурбона и дорогого парфюма. Лёд звякал о стенки стаканов, за панорамными окнами мерцали огни Манхэттена.

Patek Philippe — это не просто часы. Это минимум двести тысяч долларов за крошечный механизм, который тихо тикает у тебя на запястье, как напоминание о собственной значимости. McLaren — от трёхсот тысяч даже в базовой комплектации. И если человек покупает сразу и то и другое, пусть даже напоказ, — это уже демонстрация другого уровня.

В голосах собеседников звучало странное сочетание зависти и благоговения.

— Они ещё набирают?

— Говорят, очередь на годы вперёд.

Название «Pareto Innovation» произносилось почти шёпотом, с оттенком почтения. Это был фонд, в который мечтал попасть каждый на Уолл-стрит. Твои навыки, рекомендации, дипломы — всё это не гарантировало ничего. Места просто не было. За каждое кресло шла невидимая война.

И дело было не только в деньгах.

— Слышал, там даже просто работать — как постоянный выброс дофамина.

— Не удивлён. Всё, к чему они прикасаются, превращается в легенду.

На Уолл-стрит истории — это оружие. Фраза «я был там, когда Сорос обрушил фунт» способна превратить резюме в золотой билет на всю жизнь.

Но «Pareto Innovation» за каких-то два года с момента основания уже успела создать собственную коллекцию таких моментов. Прогноз по Эболе. «Муравьиная революция». Валютная война вокруг юаня. А теперь — пузырь искусственного интеллекта.

И это ещё не всё.

— Говорят, у них и атмосфера внутри безумная… в хорошем смысле.

— Серьёзно? Я думал, там мясорубка.

— Ничего подобного. У них есть штатный директор по развлечениям — абсолютный псих. Он превращает работу в игру.

— Псих?

Этим «психом» был Гонсалес — официальный архитектор вечеринок и безумств «Pareto Innovation».

Пока его имя гудело в разговорах по всему Манхэттену, сам Гонсалес метался по штаб-квартире фонда, как дирижёр перед премьерой. Этот декабрь оказался куда напряжённее предыдущего. Календарь ломился от мероприятий, корпоративы накладывались друг на друга, а вдобавок ко всему он собственноручно разрабатывал особые памятные подарки.

Подарок назывался «Pareto: The Legend».

С первого взгляда — изысканная версия настольной игры наподобие «The Game of Life». Поле сияло лаком, каждая клетка была посвящена одному из триумфов фонда.

Но настоящее безумие скрывалось в деталях.

— Ты сделал кубики… из настоящего золота?

Золотые кубики были лишь началом. Фишки игроков вырезали вручную из редкой слоновой кости — гладкой, тёплой на ощупь. Каждая «ячейка достижения» украшалась миниатюрной диорамой, отлитой из чистого серебра. Крошечные зубцы акульей пасти, лезвие «юаневой гильотины», микроскопические буквы на манифесте WSB — всё было воспроизведено с навязчивой, почти болезненной точностью.

Это было странное слияние ремесла и капитала. Почти произведение искусства. Почти.

— Сколько ты сделал таких наборов?

— Пятьсот.

— Пятьсот? После сотрудников и инвесторов у тебя же куча останется.

Коллега покачал головой, в его голосе сквозило беспокойство — или притворное беспокойство.

Но тут же сам усмехнулся.

Нет ничего более бессмысленного, чем переживать о кошельке ребёнка миллиардера.

И тут

Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь!

Резкий звон колокольчика, пронзительный, почти металлический, рассёк воздух, словно нож. Разговоры оборвались на полуслове, смех застыл, бокалы зависли в воздухе. Все головы синхронно повернулись на звук. Очередное из печально знаменитых развлечений Гонсалеса начиналось.

На этот раз событие носило громкое название:

«Операция Сергей Платонов: 2017».

Ставки принимались на одно — какую катастрофу Сергей Платонов устроит в следующем году. Финансовую, политическую, глобальную… варианты не ограничивались. Победителю доставался весь «денежный аквариум».

Призовой фонд уже перевалил за восемьдесят тысяч долларов. Купюры были аккуратно, но плотно набиты в стеклянный резервуар человеческого роста, стоявший прямо посреди торгового зала. Бумага источала сухой, характерный запах типографской краски и денег, от которого у трейдеров учащался пульс.

Очередным претендентом стал Грей — один из трейдеров. Он вышел вперёд, широко раскинул руки, будто собирался обнять весь зал, и заговорил торжественным, почти пророческим голосом:

— Во имя Шона! Да сольётся капитал невиданной силы! Из его руки восстанет фонд в сто миллиардов долларов, и равновесие этой страны изменится навсегда!

Пафос был грандиозный. Но реакция — вялая.

— То есть… он просто будет управлять фондом на сто миллиардов?

— И всё?

На фоне прежних безумных пророчеств это звучало почти скучно. Купить Исландию. Спровоцировать Четвёртую мировую. Запустить собственную валюту и навязать её миру как новый стандарт. Стать главой ФРС и привязать процентную ставку к биткоину.

А тут — всего лишь фонд.

В зале повисло разочарованное молчание, нарушаемое только гулом вентиляции и далёким писком терминалов. Гонсалес прищурился. Его обычно игривое лицо стало настороженным.

— Он что… что-то знает?

Цифра была слишком конкретной. Сто миллиардов. Это звучало не как фантазия, а как утечка.

После нескольких настойчивых взглядов и вопросов Грей неловко пожал плечами.

— Вообще-то… я немного знаком с бортпроводником частного самолёта Шона.

Кто-то присвистнул.

Оказалось, тот случайно услышал фрагмент телефонного разговора и проговорился. Гонсалес поморщился.

«Похоже, придётся заняться и экипажем», — мелькнуло у него в голове.

Такие утечки были недопустимы. Но это — потом. Сейчас шоу должно продолжаться.

Клац.