1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

— Харлем, Пьер. Что за Пьер?

— Француз, как мы с тобой. Молчаливый, как рыба, — Жак почесал живот. — Лет сорок ему, сам из нормандцев, в Голландии лет десять. Держит голубятню при таверне на выезде из города. Птицы у него сытые, чистые, клетки в порядке. Сказал, что работа ему нужна, дополнительные деньги в хозяйстве не помешают. Лишнего не спрашивал. Мне понравился.

— Надёжен?

— А кто тебе сейчас скажет, надёжен или нет? — Жак пожал плечами. — Как по мне, выглядит надёжно. Если мадам Арманьяк его рекомендовала, значит, не дурак и не стукач.

Я кивнул и перевёл палец ниже.

— Лейден, Андриес.

— Андриес, — Жак оживился. — Этот занятный. Лет тридцати, сам тощий, а клешни такие, что мог бы в кузне работать. А он с птицами возится. Разговаривать не любит, только на вопросы отвечает. Голубятня у него при небольшой пивоварне. Там тепло, сухо, птицы в порядке. Тоже нормально.

— Тоже нормально, — повторил я. — Утрехт, племянник Анри.

— Это отдельная история. — Жак даже подался вперёд. — Парню двадцать пять лет, зовут Клаас, отец голландец, мать — сестра Анри нашего Дюпона. Он его сам всему выучил, говорит что парень толковый. Держит голубятню при кожевенной мастерской, женат, двое детей. Анри за него ручается головой. Если Анри за кого-то ручается, я этому верю.

Я кивнул. Анри Дюпон с его узловатыми пальцами и обещанием переломать руки любому, кто тронет птиц, вызывал доверие.

— Роттердам, Жан.

Жак ухмыльнулся.

— Молодой, лет двадцати двух, весёлый, разговорчивый. Улыбается всем, шутит, языком молотит без остановки. Я у него пробыл часа два, так он мне всю свою жизнь рассказал. Откуда родом, как в Голландию попал, как голубей полюбил, как жену встретил, как она от него ушла к какому-то шкиперу, как он потом эту жену обратно отбивал. Я уже думал что усну от его болтовни.

Я поднял глаза от листа.

— Разговорчивый?

— Ага, — Жак развёл руками. — Но у него всё в идеальном порядке. Я проверял. Клетки вычищены, корм свежий, птицы ухоженные. И Анри его хвалил, кстати. Сказал, что парень талантливый, хоть и трепло.

— Анри его знает?

— Ну, не лично, но слышал. Голубятники все друг друга знают, это как цех.

Я снова опустил глаза к листу. Разговорчивый. Весёлый. Язык без костей. В нашем деле разговорчивые долго не задерживаются. Или их быстро покупают, или они сами продаются. А тайн у нас будет много. Слишком много для двадцатидвухлетнего болтуна, который рассказывает первому встречному историю своей неудавшейся женитьбы.

— Делфт, вдовец, — прочитал я последнюю строчку.

— Вот этот вообще молчун, — сказал Жак. — Лет пятьдесят, зовут Хендрик, два года назад похоронил жену, с тех пор почти не разговаривает. Я от него за час только «да» и «нет» услышал. И ещё «птицы готовы, зовите когда надо». Голубятня у него на окраине, при бывшей ферме, сейчас живёт один, стаю собак держит. Злые как черти. Птицы у него отличные, лучшие, наверное, из всех. Анри сказал, что Хендрик фанатик.

Я отложил лист и посмотрел на Жака. Тот сиял, довольный проделанной работой.

— Ну, что скажешь? — спросил он. — Как я справился?

— Отлично, — сказал я.

Жак поднялся, хлопнул себя по ляжкам.

— Да я вообще способный. Пойду домой спать, глаза слипаются.

— Давай, — ответил я. — А я тут подумаю.

— Ну-ну, — Жак подмигнул и направился к двери. — Думай. За то тебе и платят.

Дверь захлопнулась, ключи звякнули в последний раз, и его шаги застучали по ступенькам.

Я снова остался один. С минуту сидел неподвижно, глядя на лист. Потом взял перо и обвёл кружком Роттердам. Жан. Двадцать два года. Разговорчивый. Я бросил перо и откинулся на спинку стула. За окном моросил дождь, по стеклу сбегали капли, и сквозь них дома на другой стороне канала казались размытыми, нереальными.

Надо было ехать в Роттердам самому. Посмотреть этому Жану в глаза. Послушать, как он говорит. Но времени не было. Через две недели мы запускались. Анри уже перевозил птиц в Харлем и Лейден. Ван Остендейк подбирал первых клиентов. Ван Лун ходил по цветочным коллегиям и примерялся, как хищник.

А я сидел в конторе и смотрел на кружок вокруг слова «Роттердам». В конце концов я сложил лист и убрал его в ящик стола. Дождь за окном усилился.

Прошло ещё две недели, которые я провёл в компании Левассёра, налаживая механизм почты. И что-то там стало получаться. У нас даже появились постоянные клиенты — газетчик из Роттердама и несколько странных, но весьма достопочтенных типов из Утрехта. Жак говорил, что они работают на оружейников и лучше в их дела не лезть.

Новую контору на Принсенграхт, зарегистрированную на моё имя, я пустил на самотёк. Вернее, всецело положился на Ламберта ван Остендейка. Если он запорет дело, решил я, то я сделаю с ним что-нибудь не очень хорошее, и попрошу мадам Арманьяк подыскать более подходящего кандидата на такую ответственную должность. За восемьсот гульденов в год он должен был творить чудеса.

Я спустился в полуподвал на Принсенграхт около трёх пополудни. Дождь к тому времени кончился, но с крыш ещё капало, и вода сбегала по водосточным трубам с тихим, убаюкивающим журчанием. Над каналом поднимался лёгкий туман, и баржи скользили в нём как призраки.

Дверь в контору была не заперта. Уже хорошо. Я толкнул её и шагнул внутрь.

За прошедшие две недели каморка неузнаваемо изменилась. Исчез запах сырости и запустения. В углу теперь высился шкаф с аккуратно разложенным архивом. На стене появилась карта Семи провинций с булавками и цветными нитями. Вместо одного стола их стало три. И за каждым кто-то сидел.

Ламберт ван Остендейк поднял голову от своей ведомости, и его лицо, обычно бесстрастное, немного оживилось.

— Местер де Монферра, — приветствовал он меня, поднимаясь.

Я окинул взглядом комнату. За ближним столом молодой писец с веснушчатым лицом выводил какие-то цифры, макая перо в чернильницу с пугающей частотой. За дальним — ещё двое, постарше, сидели друг напротив друга и разбирали стопку контрактов, переговариваясь вполголоса.

— Расширяемся, — заметил я.

— Приходится, — Ламберт обошёл стол и жестом пригласил меня сесть, сверкнув своим перстнем. — Объём бумаг растёт быстрее, чем я ожидал.

Я опустился на стул. Ламберт сел напротив, развернул передо мной толстую тетрадь в кожаном переплёте и положил поверх неё отдельный лист — ведомость, выписанную его аккуратным, каллиграфическим почерком.

— Итак, мы начали неделю назад. Вот итоги за это время, — сказал он. — Двадцать контрактов. Шесть в Харлеме, девять в Амстердаме, пять в Утрехте. Чистая прибыль — четыреста