Речной Князь. Книга 2 - Тимофей Афаэль

Я промолчал. Волк был прав — в Гнезде таких редкостей не водилось. За ними нужно было идти к чужим людям.

Бурилом поскреб пальцами густую бороду. Глаза его сузились до узких щелок.

— Вольный Город. Устье, — глухо произнес Атаман. — Там торг не стоит. Хазары, свеи, ромеи недобитые — кого там только черт не носит. Тащат всякую дрянь со всего света. Если твоя белая соль где и есть, Кормчий, то только там.

Щукарь звонко хлопнул себя ладонью по колену.

— Горбун! — воскликнул старик. — Лекарь в Каменном конце, у кривого моста! Торгует мазями да порошками заморскими, гнида жадная. Цены дерет в три шкуры, но товар держит всякий. Ежели у кого эта дурь сыщется, так у него!

Атаман согласно кивнул. Видно тоже знал его.

Волк переводил ошарашенный взгляд с Атамана на Щукаря. До него только сейчас начало доходить, что это не пустой треп.

— Погодите… — Волк сглотнул, кадык на его шее дернулся. — Вы что, взаправду собрались? В Вольный Город идти? За какими-то порошками, про которые Кормчий сказки сказывает⁈

— А у тебя другой выход есть? — Бурилом поднялся с лавки. В его голосе залязгало железо. — В болота поведешь? Кору жрать? Или сядешь тут на задницу и будешь ждать, пока Изяслав придет и твою кишку на вертел намотает?

Волк стиснул зубы. Руки его сжались в кулаки, но он промолчал. Возразить Атаману было нечего.

— То-то же, — Бурилом снова посмотрел на меня. — Допустим, Кормчий. Дойдем мы до Города, купим твои камни. Сваришь ты эту грязь. Дальше-то что? Как мы к кораблям подберемся? Там дозоры не спят.

Я встал с чурбака. Подошел вплотную к столу. Нашел кусок угля, который Бурилом оставил после своих расчетов, и с сильным нажимом провел по доскам столешницы толстую кривую черту.

— Вот река. Вот Городец. Тут княжьи пристани. Три ушкуя стоят борт к борту. Ночью грилни спят. На самих лодках — по одному, максимум по двое сонных часовых.

— И что? — не унимался Волк. — Мы подплывем и вежливо попросим их сгореть?

— Мы оставим лодку выше по течению, чтобы видно не было, а к пристаням пойдем по воде.

Я начертил углем несколько маленьких квадратов вокруг кораблей.

— На плотиках.

Щукарь снова поперхнулся, закашлялся, застучав себя кулаком по впалой груди.

— Опять ты дурь городишь⁈ В воду⁈ Весной⁈ Да там через полверсты у тебя жилы узлом завяжутся! Ко дну пойдешь камнем!

— Никто нырять не будет, — отрезал я. — Сколотим из сухих жердей щиты в рост человека. Снизу — бревно-киль, чтобы на волне не крутило. Намажемся салом от холода. Ложишься на щит грудью, тело почти всё над водой. Ногами не бьешь — тихо подгребаешь руками. Темнота скроет.

Волк подался вперед, впившись взглядом в грязный стол.

— Подошел к ушкую, — продолжил я, постукивая углем по доскам. — Зацепил горшок со «смертью» под борт. Запалил — и тихо отходишь по течению. Пока искра до варева доберется, нас уже река на версту унесет. А когда жахнет… собирать им будет нечего.

Мужики оторопели, глядя на меня во все глаза.

— Это так, прикидки, — добавил я. — Без камней ничего не получится. Разве что Волк всё же зубами попробует, — я усмехнулся и Волк усмехнулся в ответ, оценив шутку. — Как добудем камни, тогда и план вам обрисую годный.

Волк смотрел на мои чертежи. В его глазах недоверие медленно, с хрустом ломалось, сменяясь азартом, ради которого такие люди и живут.

— Сжечь флот Изяслава… — пробормотал он, облизнув пересохшие губы. — Прямо в его логове. Да об этом слепцы на торгах песни петь будут. Если выгорит — мы станем королями этой реки.

Бурилом смотрел на стол, на черные пятна, обозначающие горшки под княжьими бортами.

— Сколько людей надо на ночное дело? — спросил Атаман.

— Человек пять, не меньше. Горшков надо будет много. Одному не утащить. Но это всё потом, Атаман. Сначала — камни. Без камней и разговор пустой.

Бурилом коротко кивнул. Он оторвал взгляд от стола и посмотрел на меня.

— Где ж мы так провинились, наймит Чернобогов, что нам тебя река принесла? — Атаман покачал головой. — Ты же наглухо дурной. Но… это выход. Если лодки спалим, время выгадаем, а там поглядим.

Волк хищно оскалился, обнажив крепкие зубы.

— А мне по нраву. Я лично с тобой на это дело пойду. Такую потеху я ни в жизнь не пропущу.

— Давайте решать, кто на торг пойдет, — прервал его Атаман. — Я — потому что барыгу Горбуна знаю, он только со мной дело иметь станет. Ты, Кормчий — потому что в порошках своих разбираешься, чтобы нас не обдурили. А Волк…

Атаман повернул голову и посмотрел на ушкуйника давящим взглядом.

— А Волк пойдет спину нам прикрывать. И чтобы я его тут одного не оставлял, пока в Гнезде моей руки нет.

Волк дернулся, словно его пнули под колено.

— А ватага⁈ Тридцать глоток без Атамана? А пленные⁈ Да они тут друг другу глотки перегрызут!

— Щукарь присмотрит, — припечатал Бурилом. — И дело у него будет такое, чтоб дурные мысли в голову не лезли.

Он повернулся к старику. Щукарь мгновенно подобрался.

— Слушаю, Бурилом.

— Трофейный ушкуй. Тот, что после абордажа взяли. Пока нас не будет — займешься им.

Щукарь кивнул, напряженно ожидая продолжения.

Я вмешался:

— Помнишь, Атаман, наш уговор? Если «Плясун» с косым парусом против ветра выгребет, поставим такую же снасть на большой боевой корабль.

Бурилом посмотрел на меня.

— Помню. Слово моё твердое.

— «Плясун» выгреб. Пора долги отдавать.

Щукарь хмыкнул, почесав узловатыми пальцами всклокоченную бороду.

— Ишь ты. Косой парус на ушкуй натягивать собрался.

— Косой парус — это половина дела, — я шагнул к старику. — Крылья нужны. Те самые боковые шверты, что не дают лодке боком по воде скользить.

Щукарь пожевал губами, прикидывая.

— Крылья… Такие же, как на «Плясуне» рубили?

— Такие, да не такие. Ушкуй в три раза тяжелее, его течением сносит как бревно. Лапы нужны здоровенные. В полтора роста мужика, из дуба. Дубина вытешет, он для первой лодки рубил, руки помнят. Микула в кузне оси железные скует и петли. А ты, Щукарь, парус сошьешь. Вместе кроили, сам знаешь как.

Старик покачал головой, но в глазах его зажегся тот самый блеск, который бывает только у хорошего мастера перед невозможной задачей.

— Парус я сошью, дело знакомое. И Дубина свои деревяшки вытешет. Только скажи мне на милость, Кормчий… На легком «Плясуне» эта твоя блажь