СМЕРШ – 1943. Книга 4 - Павел Барчук

ежедневной кровавой мясорубки. Она спасала жизни в этом аду, вытаскивала людей с того света, штопала разорванные снарядами тела, дышала запахом смерти по шестнадцать часов в сутки, и при этом умудрялась сохранять в себе ту самую искру, которую я только что видел в ее удивительно синих глазах. Искру настоящей, живой человечности.

Внезапно я с кристальной, пугающей ясностью осознал всю глубину своего собственного одиночества. Майор Волков, запертый в теле молодого лейтенанта Соколова. Призрак из будущего, у которого здесь нет ни прошлого, ни дома, ни семьи. Умер там, на гранате, спасая заложников, и воскрес здесь, в крови и грязи сорок третьего года. С тех пор я не жил, а функционировал. Анализировал, выслеживал, убивал, просчитывал ходы Крестовского, играл в смертельные шахматы с системой. Я запретил себе чувствовать. Замуровал все человеческие эмоции под толстым слоем цинизма и оперативного расчета. Так было проще. Так было безопаснее.

Но сейчас, глядя на эту уставшую женщину с выбившейся из-под шапочки темной прядью волос, я почувствовал, как мой бетонный панцирь трещит по швам.

Больничные запахи, намертво въевшиеся в эти стены, вдруг отступили. Я уловил едва заметный, тонкий аромат, исходивший от Синеглазки. Сквозь хозяйственное мыло пробивалось что-то очень нежное, цветочное. Не знаю, в чем причина, в моих мыслях или в этом запахе, но кровь вдруг ударила мне в голову. Или это была не кровь…И ударила она гораздо ниже…

Вместо того чтобы двинуться к двери, я шагнул вперед. Половицы скрипнули под сапогами.

Елена Сергеевна замерла. Медленно обернулась. За ее спиной струя воды методично текла в раковину.

— Я же сказала вам идти, Соколов, — голос Скворцовой прозвучал глухо, но она изо всех сил старалась говорить с привычными командными нотками. — У меня обход через десять минут. Мне нужно…

Я не дал ей закончить фразу. Еще один шаг — и мы уже стоим настолько близко, что это точно нарушает все приличия.

Правая, здоровая рука поднялась сама собой. Я вообще не думал ни о чем в этот момент и совсем не пытался анализировать ситуацию. Мной руководило что-то дикое, неконтролируемое. Кончиками пальцев коснулся той самой непослушной темной пряди, что упала Синеглазке на лоб. Осторожно, почти невесомо, убрал локон ей за ухо

Скворцова вздрогнула. Резко выставила перед собой руки, ладонями вперед, будто защищалась. В ее синих глазах появилось откровенное замешательство, смешанное с возмущением и внезапной, острой тревогой.

— Вы что себе позволяете, лейтенант⁈ — выдохнула Елена Сергеевна,— Вы в своем уме?

Она попыталась отстраниться, но сзади была раковина, в которую продолжала литься эта чертова вода.

Я молча смотрел на Синеглазку сверху вниз. На ее чуть приоткрытые губы, на пульсирующую жилку на тонкой шее. Во взгляде Скворцовой не было страха — только ошеломляющее непонимание ситуации. Она привыкла командовать мужиками, привыкла ставить на место таких, как Карась, одним ледяным взглядом. Но сейчас этот лед стремительно таял под моим напором.

— Возможно, и не в своем, Елена Сергеевна, — мой голос прозвучал хрипло, непривычно низко, — Возможно, контузия дает о себе знать. А возможно, я просто впервые за очень долгое время почувствовал себя живым.

Она открыла рот, чтобы выдать какую-то резкую, отрезвляющую фразу. Или просто хотела послать меня к черту, напомнить про субординацию. Жесткие, грубые слова уже готовы были вырваться на свободу.

Но я не собирался их слушать.

Шагнул вперед, сокращая дистанцию до нуля. Левая рука очень невовремя заныла, напоминая о ранении. Да и черт с ним. Обойдусь одной правой.

Твердо, уверенно обхватил Елену Сергеевну за талию, притянул к себе. Она тихо ахнула, ее мокрые ладони рефлекторно уперлись в мою грудь, оставляя на ткани гимнастёрки темные влажные пятна. Синеглазка попыталась оттолкнуть меня — сильно, отчаянно, но я даже на миллиметр не сдвинулся с места.

Левую руку положил ей на затылок. Наверное, от скачка адреналина даже боль отступила. Пальцы зарылись в волосы, вытащили шпильку. Медицинская шапочка слетела на пол. Темные, густые локоны рассыпались по плечам.

И прежде чем Елена Сергеевна успела издать малейший звук протеста, накрыл ее губы своими.

Это не был киношный, нежный поцелуй из тех мелодрам, что крутили в довоенных кинотеатрах. В нем не имелось ни капли романтической патоки. Только резкий, отчаянный, почти звериный порыв. В поцелуе выплеснулась вся та дикая, невыносимая тяжесть, что скопилась во мне за эти безумные дни. В нем был вкус крови, смешанный с пеплом. Вкус адреналина после прыжка на мчащийся поезд. Горечь пороха и животный страх перед смертью, который прятал даже от самого себя. Я целовал ее так, словно она — единственный глоток кислорода в комнате, из которой выкачали весь воздух. Словно пытался доказать самому себе, что существую. Что я из плоти и крови, а не просто функция, заточенная на уничтожение врага.

В первую секунду Елена Сергеевна окаменела. Я прижал ее к себе еще крепче, чувствуя, как бешено колотится сердце этой женщины. В такт моему собственному.

И вдруг что-то изменилось. То ли в ней, то ли в самом воздухе между нами.

Сопротивление рухнуло, как прорванная плотина. Пальцы Скворцовой судорожно скомкали ткань моей гимнастерки на груди. Она издала тихий, едва слышный стон. И это точно не был стон сожаления или разочарования. Уж в чем, а в женских стонах я разбираюсь неплохо. Могу отличить страсть от «пошел на хрен».

Она ответила с такой же дикой, неконтролируемой жаждой. Настоящий взрыв. Короткое замыкание. Искры, о которых хочется писать стихи.

В этом мрачном, пропахшем смертью здании мы двое цеплялись друг за друга, как утопающие за обломок мачты. Я чувствовал вкус ее губ — солоноватый от слез, которых она даже не заметила, и обжигающе сладкий. Мокрые руки скользнули по моей груди вверх, обвились вокруг шеи, пальцы зарылись в коротко стриженные волосы.

Елена Сергеевна будто на мгновение забыла — кто она, где мы находимся и что идет война. На эти несколько секунд перестало существовать всё: СМЕРШ, диверсанты, раненые в коридоре, московская комиссия, время и пространство. Осталось только искрящее электричество между нами.

Но реальность — удивительная сука. Она не умеет ждать долго. Особенно на войне.

Где-то в коридоре с грохотом упал металлический таз, раздался громкий голос санитарки и чей-то болезненный стон.

Этот звук сработал как выстрел стартового пистолета. Наваждение лопнуло.

Елена Сергеевна резко, судорожно выдохнула прямо мне в губы и с силой оттолкнула. На этот раз я поддался. Убрал руки, сделал шаг назад.

Мы стояли друг напротив друга, тяжело, прерывисто дыша.