Абиссинец 1889. Том 1 - Сергей Насоновский

— Салам Алейкум, Салех! — почти радостно воскликнул Лапшин и шагнул вперед.

— Алейкум ас-салам!

Тот узнал его сразу. Показалось, что на лице его даже мелькнула тень улыбки. Он ответил Лапшину, и обвел взглядом меня с Чугуновым и Рыжим, после чего повернулся к доктору, задав какой-то вопрос.

Лапшин перевел не сразу. Видно было, что подбирает слова, думая, как смягчить, но Салех, поняв его намерения, добавил еще пару резких фраз. Лапшин сглотнул при этом, а хозяин дома заговорил с Хасаном, махнув рукой в сторону.

— Что он говорит? — спросил Федор Николаевич у доктора.

— Говорит, чтоб вас сейчас же вывели со двора. Французы и так злые, а если увидят, что у него на берегу с беглыми дела имеются, то беда будет уже не только у нас, но и у его семьи. Велит нам уходить.

Федор Николаевич шагнул вперед.

— Скажи ему, что нам нужна помощь.

Лапшин перевел, но Салех даже не дослушал до конца. Он снова обратился к Хасану и к самому Лапшину, уже настойчивее прежнего. Я заметил, как люди, по-видимому охрана во дворе, напряглись и изготовились.

Федор Николаевич собирался сказать что-то еще, но я, уловив это, тронул урядника за рукав. Мысль, что нужно было сейчас говорить, подсказала мне память Андрея Добрецова. Я шагнул ближе к Федору и шепнул ему на ухо:

— Скажите ему «дахиль-ак».

Федор Николаевич покосился на меня вопросительно.

— Так надо.

Он помолчал один миг, потом шагнул вперед и, глядя прямо Салеху в глаза, произнес:

— Дахиль-ак.

Салех, расслышав знакомые слова от урядника, на мгновение замер и стал более внимательно нас разглядывать. Он переводил взгляд с меня на Федора и, как мне показалось, раздражение от нашего визита постепенно сменялось настороженным удивлением.

Я знал из доставшейся мне памяти, что это не просьба и не угроза, а некая формула обычного права. Она исходит из бедуинской традиции дахиля, которая действовала в Йемене и Африканском Роге. И купец или хозяин, отказавший «дахилю», потеряет лицо. Люди здесь живут репутацией, и на Салехе это, по моему разумению, тоже должно сработать.

Федор Николаевич повторил уже медленнее:

— Дахиль-ак, Салех, выслушай нас, а потом и решение примешь, если не договоримся, то мы уйдем.

Лапшин перевел, и хозяин дома махнул рукой.

— Говорит, пройдем в дом, — перевел Лапшин и сам, кажется, не сразу поверил в то, что нас не выставили за ворота.

Когда мы прошли под навес, я сразу придвинулся ближе к Федору Николаевичу и тихо, наспех, пока никто не вслушивался в русскую речь, выдал то, что успел придумать:

— Говорите ему не про нас, а лучше про канонерку, про оружие и припасы на ней. Можно быстро снять груз, пока ее не нашли лягушатники. При случае можно все свалить на нас, а приварок останется Салеху… Должно сработать, Федор Николаевич.

Тот только заметно кивнул, и я понял, что покуда лезть в разговор не стоит.

Внутри было гораздо прохладнее, чем во дворе. Мы сели возле стены на ковры, расстеленные на земле. Нам принесли чай. Салех некоторое время просто смотрел и о чем-то напряженно думал.

Первый заговорил Федор Николаевич.

Сначала коротко рассказал, кто мы и откуда, потом так же коротко обрисовал французское судно, людей на нем, оружие, захваченные ими ящики из Сагалло и то, что времени у нас мало, потому что французы скоро поймут о пропаже канонерки, да и запертый экипаж может как-нибудь сам освободиться.

Он стал предлагать Салеху обычную сделку. Мы помогаем снять с канонерки все ценное, что ему приглянется. А Салех за это нам поможет добраться до Адена. Когда появятся французы и найдут «вычищенное» судно с командой и спросят его, то он свалит все на казаков, что, загрузив шлюпки, ушли морем, ну или что-то вроде того. Можно еще приплести, что много чего покидали за борт со злости. Нехай французы на дне свое добро разыскивают.

Салех слушал и не перебивал. Иногда что-то коротко спрашивал, уточняя число людей, сколько оружия, в каком состоянии канонерка, и не смогут ли его людей приметить французы, запертые на борту.

— Он говорит так, — переводил Лапшин, едва поспевая. — Он даст нам самбук со своими людьми, и на нем под парусом можно будет дойти до Адена, а его людям вернуться обратно. Груз при этом нужно тоже погрузить на самбук, уже на месте его люди сами с ним решать станут, то не нашего ума дело.

Разговор закончился, Салех глянул на нас, видать, поняв, что времени на восточное гостеприимство, которым хорошо бы было сделку скрепить просто, не осталось. Он отдал несколько распоряжений своим людям, и во дворе все пришло в движение. Мозги у этого араба работали как надо, он прекрасно сознавал, что нужно поторопиться, пока не показались французские корабли или, что менее вероятно, разъезды.

— Сейчас идем обратно. Мы должны будем на шлюпках вернуться на канонерку и начать готовить груз с Хасаном, тот будет следить и выбирать. Самбук подгонят сразу к борту.

— Щедрый купец, — пробурчал Сема. — И нам поможет и про приварок не запамятует.

Я промолчал.

Хасан махнул нам к выходу, и мы спешно вышли сначала во двор, а там и за ворота. Хасан уже гораздо шустрее семенил в сторону берега, мы от него старались не отставать.

Чугунов на ходу тронул меня за плечо и негромко спросил:

— Андрюха, а кто такой Дахиляк…?

Глава 7

Десять казаков

Конечно, объяснить Чугунову, что про «Дахиль-ак» я узнал из памяти, доставшейся мне от человека из будущего, я никак не мог. А потому пришлось сочинять буквально на ходу.

— Слышал еще у форта, — тихо ответил я, не сбавляя шагу. — Кто-то из наших рассказывал, толком и не упомню. У местных это вроде как просьба о защите. Когда человек в беде, то это работает, как последний аргумент, чтобы тебя сперва выслушали, а уже потом принимали решение. Кажись примерно так.

Федор Николаевич покосился на меня, но комментировать не стал.

Не прошли мы и пяти минут, как один из людей Хасана, до того шедший позади и чуть выше по склону, вдруг вынырнул из кустов и быстро заговорил с ним по-арабски. Хасан остановился, вскинул голову и напряженно огляделся.

— Что там? — спросил Федор Николаевич.

Лапшин быстро перевел услышанное:

— Сзади по тропе идут двое французов, видать пеший патруль. Еще немного, и выйдут на наш след.

Хасан резко добавил что-то от себя.