Попаданка в сказку. Проклятье красной розы - Дина Нежина

— Я пытаюсь вам всем помочь. А ты мне мешаешь, — громко и строго говорю я. — Это не помощь, — глухо говорит он, отводя взгляд. — Серьезно? — я поднимаю брови. — Хочешь, сдохнуть от голода или обезумевших людей? В зеркало себя видел?

Он снова смотрит на меня — пристально, почти в упор. И впервые я вижу не злость. Не даже обиду. Печаль.

— Водишь сюда чужаков… — Пытаюсь подружиться, — усмехаюсь я. — И получить помощь. Замок скоро развалится, если ты не заметил и расколдовать вас не получится. Времени у тебя совсем мало.

— Ты должна была попытаться в меня влюбиться, а вместо этого…

— А ты прямо пытался в меня влюбиться? О взаимности ты что, не услышал?

Чудовище обиженно замолкает. Я разворачиваюсь, уже иду к лестнице, но вдруг он произносит:

— Он тебе нравится?

Я замираю на ступеньке, не оборачиваясь.

Нравится ли он мне? Я сама не замечаю, в какой момент перестаю видеть в Анри просто соседа, человека, который приносит вести из города и помогает мне с делами. Всё чаще я ловлю себя на том, что жду его шагов в коридоре замка, знакомого стука в ворота. И когда он входит, плечистый, уверенный, с этой своей сдержанной улыбкой, я чувствую странное тепло, будто воздух вокруг становится другим.

Раньше я думала о нём только как о человеке опасном. Потом — как о практичном, надёжном, с которым можно поговорить. Но теперь я замечаю больше: как он наклоняет голову, когда слушает, как его взгляд мягче, чем он сам хотел бы показать. Иногда мне кажется, что он нарочно прячет доброту за суровостью, как воин, привыкший к дисциплине, но не способный до конца скрыть человеческое тепло.

Когда он невзначай касается моей руки, я чувствую, как кровь приливает к щекам. Для меня будто вся реальность на миг качнулась.

Я начинаю понимать: мне приятно его общество больше, чем я готова признаться самой себе. Я ловлю каждую мелочь: как он откашливается перед тем, как заговорить; как его ладонь привычно ложится на рукоять меча, когда он напряжён; как мягко меняется его голос, когда он говорит со мной, и в нём проскальзывает уважение, почти нежность.

Я не смела бы назвать это любовью — слишком рано, слишком опасно даже думать об этом. Но мне ясно одно: Анри де Гастон уже занял в моём сердце место, которого никто другой не коснётся. И от этого мне становится одновременно и радостно, и тревожно.

— Да если и так, то что? — бросаю я через плечо. — Всё с тобой ясно, — хрипло отвечает он.

И больше не говорит ничего.

Я всё-таки поворачиваюсь. Смотрю на него. Он стоит — почти как человек. Не зверь. Не монстр. Просто — кто-то, потерянный.

— Ты ведешь себя как ребенок, — тихо говорю я. — Помог бы лучше всё тут в порядок привести. Для тебя я стараюсь, в том числе.

И ухожу вверх.

Он ничего не отвечает, но я слышу, как его когти соскальзывают с перил, как он тяжело разворачивается и уходит в тень.

А я поднимаюсь и думаю: ну вот. Теперь у нас официально треугольник. Только один угол — магическое чудовище, в которое мне бы влюбиться, но это тот еще ребенок, второй — подозрительный красавец, который в теории главный злодей, а третий — я. Попаданка под пятьдесят, с варениками и удочкой.

Что ж. Будем выкручиваться.

Глава 17

Ветер усиливается к вечеру. Я стою во дворе с корзиной, полной высохшего на солнце белья, и чувствую, как очередной порыв ударяет в лицо, принося с собой не только пыль, но и влагу. Я шиплю сквозь зубы.

— Ну давай, ещё и дождь, чего уж там…

Секунду спустя слышен хруст. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как старая рама теплицы дергается в петле, потом с треском отрывается. Стекло вылетает и разбивается внизу, будто выстрел. Калитка во дворе с жалобным скрипом ударяется о забор и тут же провисает — одна петля просто отваливается.

— Прекрасно. Просто прекрасно, — говорю я в пустоту.

Чип стоит рядом — ну как стоит, катается туда-сюда, будто от этого может стать менее бесполезным.

— Бэлль… ты не ушиблась? Я бы помог, если бы… ну, ты знаешь.

— Знаю. Всё нормально, малыш. Лучше б у меня гвозди были волшебные, чем мебель.

Он издает скрип, словно вздыхает, а я тем временем подхожу к теплице. Одна стена почти выломана, остальное держится на честном слове. Я даже боюсь дышать — кажется, что если вдохну глубже, всё окончательно рухнет.

И тут сзади я слышу медленные, тяжелые шаги и замираю, потому что узнаю их.

— Сломалось? — спрашивает Чудовище. Стоит в проходе из конюшни, в тени, с опущенными плечами. Как всегда, смотрит будто с укором. Будто это я виновата, что у нас тут ураганы.

— Нет, я просто решила устроить локальный апокалипсис, — бурчу я. — Конечно, сломалось. Ветер.

Он смотрит на теплицу, моргает. Подходит ближе, и я буквально чувствую злость, обиду. На что, спрашивается? У меня тут всё сломалось, это мне надо на замок обижаться. Ребенок, блин.

— Я могу помочь, — говорит он, неуверенно.

— Можешь — бери ставню и придержи. Я принесу молоток.

И к моему удивлению — делает. Молча, как будто наконец понял, что ворчанием делу не поможешь. Мы вешаем ставню, закрепляем кусок фанеры, потом ещё одну доску — всё это под мой едкий комментарий про лапы, дождь и отсутствие хоть каких-то строительных навыков.

Он в какой-то момент бурчит, что у него лапы, а не руки. Я отвечаю, что если бы хотел, давно бы научился.

Он уходит. Не хлопает дверью. Вот это уже прогресс.

Я возвращаюсь на кухню уже почти в темноте. Запах хлеба заполняет воздух. Повариха испекла его сама — молодец. Я киваю ей, и она, кажется, радуется. Это даже трогательно: огромный чайник с лицом хозяйки старого трактира радуется, когда его хвалят за хлеб. Вернее, её, конечно. Ах, ирония жизни. Благо, муку я все-таки нашла, целых полмешка. То ли в первый раз плохо искала, то ли Волшебница над нами сжалилась. Первое — более вероятно.

Я сажусь у окна и решаю попить чаю, просто чтобы успокоиться и выдохнуть. Чинить калитки, конечно, не моя специализация, так что я устала.

От самокопания меня отрывает громкий и настойчивый стук в дверь.

Я вздрагиваю, озираясь. Повариха тут же прячется и делает вид, что её нет. Молодец. Я подхожу