Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

Несколько мгновений Алексей Николаевич растерянно молчал. Нет, никогда не говорил с ним так Сашка Шереметьев, никогда не осмеливался!

— Не обижайтесь на меня, товарищ завлаб. Сами посудите, сейчас сидеть указаний ждать нельзя, всё на свете прождём. Вот записку Василию Ивановичу напишу, вам покажу…

Лебедев быстро кивнул и отошёл. Хорошо, что нас никто не видел.

Записку Шаркову я писал быстро. Всё, казалось бы, просто. Вот перспективные штаммы, вот необходимое оборудование. Старые автоклавы легко превратить в варочные котлы — делать среду для культивирования, а сырьём послужат кора, опилки, прочие древесные отходы. Потребуется серная кислота в больших количествах. На выходе — богатый сахарами «сироп», на нём — со всякими добавками — можно растить неприхотливые штаммы. Отбор тоже надо вести, прямо сейчас начиная — зимой уже поздно будет.

Последнее, впрочем, я добавлять не стал — решат ещё, чего доброго, что панику развожу.

Собственно, может, оно всё не так страшно? Ведь пробил же Василий Иванович Шарков в нашей реальности это самое дрожжевое производство?..

Да, но когда?..

Когда уже стало поздно, а люди умирали по пять-шесть тысяч человек за день; а сколько на самом деле — никто до сих пор не знает, никто не подчитал точно за восемьдесят пять лет…

Я как раз выводил последние строчки, когда на бумагу вдруг упала чья-то тень.

— Чего строчишь, чернильная душа?

— Давно ль в писари подался, Сашка, а?

Я поднял голову — ну, конечно. Трое наших молодых — Колька Мезенцев, Борька Рубцов и Витька Осокин, ровесники Сашки Шереметьева. Колька тоже лаборант, Борис механик в мастерских, Витя единственный после Техноложки, младший научный сотрудник.

Лица возбуждённые, раскрасневшиеся — словно на день рождения к кому-то собрались.

— Строчу вот, ага, — невозмутимо ответил я. — Дело такое, замдиректора поручил…

— А мы в военкомат идём, — Витька, кажется, вообще меня не слушал.

— Ага, — подхватил Николай. — Нечего по тылам прохлаждаться.

Я молча отложил перо.

— Добровольцами уходим, — с какой-то даже гордостью сказал Борька. — Сейчас после смены пойдём записываться. Будем проситься, чтобы вместе нам взяли, во флот!..

Я кивнул.

— Молодцы. Всё правильно.

Наступило молчание; ребята переглянулись. Вроде особо близкими друзьями для младшего Шереметьева они стать ещё не успели, но…

Сейчас они стояли, как-то странно переглядываясь, точно ждали от меня чего-то.

Наконец Витька решился.

— А ты? Ты с нами?

Вот он, тот самый вопрос, которого я ждал.

— Пока нет, — сказал я спокойно и буднично.

— Почему? — искренне удивился Борис. — Что с тобой не так?

— Мы здесь все комсомольцы, — добавил Колька. — Нам разве можно отсиживаться?..

Да, ребята, вы были настоящими комсомольцами. Для вас это и впрямь многое значило…

Я спокойно обмакнул перо, аккуратно расписался внизу докладной. Усилием воли подавил желание ответить резко.

— Я на фронт идти не боялся и не боюсь. Родина позовёт — пойду, минуты не помешкаю. Но сейчас я — и вы, кстати — нужнее здесь. Зиму тридцать девятого — сорокового годов забыли? Когда с продуктами совсем скверно стало? А что, если повторится? Знаете, сколько голод за зиму положить сможет?..

— Какой-такой голод, Саша? Откуда?.. Когда с белофиннами воевали, ну да, с перебоями всё было, ну так то ж… — Борис вдруг осёкся.

— Именно, Боря. С финнами воевали, и то трудности возникли. А теперь враг куда сильнее. Поэтому, если я могу голод предотвратить, то в другое место идти права не имею.

— Прямо-таки предотвратить? Ты один?

— Не один, конечно, — я пожал плечами. — Вот с Василием Ивановичем думать станем. Вы, ребята, хотите воевать — правильно хотите. Только перед военкоматом помогите мне кое в чём.

— Это в чём же? — Витя сдвинул брови, но не оттого, что сердился — оттого, что внимательно слушал.

— Вот, почитайте, что я Шаркову пишу, — я поднял бумагу. — И, если у нас получится вот это…

— Что «это»?

— Читайте, — сказал я.

Ребята ничего не понимали, да и не могли понять.

— Дрожжи? — прочитал Борька. — При чём тут дрожжи? Пиво варить собрался?..

— Притом. Хлеб хорошо, мясо ещё лучше, но готовыми надо быть ко всему.

— Сашка, ну ты загибаешь!.. Всего у нас вдоволь, и хлеба, и прочего!..

Да. Ребята в это искренне верят. Могут стоять очереди в магазинах, но у Красной-то Армии всего наверняка хватает!..

— Война только начинается, — ответил я осторожнее. — Кто знает, что через месяц понадобится? Или через два? Может, именно наши штаммы с культурами и понадобятся.

Борька покачал головой.

— Ну-у, Сашка, не знаю… Культуры… штаммы… Это всё, конечно, правильно. Вот только если все в тылу останутся, это что же выйдет?..

— Значит, мы воевать, а ты Саша дрожжи будешь растить?

— Если мои дрожжи зимой дадут хоть один лишний котелок похлебки в госпитале, Боря, это тоже будет война. Мало в тылу остаться. Надо с пользой оставаться, чтобы не задницу от пули прятать, а чтобы толк был, настоящий. У нас тут уникальное производство, редкие кадры; и, думаешь, зря наши возраста не призывают?.. Думаешь, это потому, что там, — я внушительно поднял палец, — чего-то не… В общем, поможете мне, нет? Если нет — так скажите прямо.

— Поможем, — сказал Колька. — Ты, главное, скажи, в чём. И, надеюсь, это настоящее дело будет, а не ерундистика какая-то!..

— Не ерундистика. Но, если так выйдет, может мне морду набить. Вот, смотрите…

Они слушали меня внимательно. А требовалась мне нестандартная оснастка (Борис, мастерские), старые насосы, что — помнил молодой Шереметьев — лежат без дела у Витьки, набор реагентов для определения рН среды — у Коли Мезенцева.

Да, тут рН-метров со стеклянным электродом, хотя бы нашего старого-верного рН-121, с которым я ещё на кафедре познакомился, увы, не сыщешь. Так что, как тогда говорили, «реакцию среды» — кислая она, нейтральная или щелочная — мне придётся устанавливать поистине дедовскими методами, по индикаторным красителям.

— Колька, а с тебя другое. Мне индикаторы нужны, все, какие только есть. Я знаю, у вас там в аналитичке есть запас.

— Ну, допустим, есть…

— Вот, мне весь комплект и требуется. Лакмус, метилоранж,