Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

— А бочки — пустые? А известь — имеется? Вон, смотрите, на параше прямо написано — «после употребления засыпать хлорной известью»?

Извести не сыскалось.

— В общем, Иван Степанович, пока к вам и в самом деле не пришли — да не из райкома, а из совсем другой организации — давайте недостающее по описи доставьте, воды свежей залейте, электричество почините, замок смажьте.

Управдом задумался по-настоящему.

— И то верно…

— И ключ теперь дома держать нельзя, — продолжил я. — Хотя бы один запасной должен быть у дежурного в правлении или у старшего по парадной. При тревоге люди не должны ждать, пока вас разбудят, вы штаны найдёте и вниз спуститесь.

Мы снова закрыли дверь, и Иван Степанович покосился на замок, быстро облизал губы. Понял наконец, чем грозит бездействие.

— Ладно. Сегодня вечером соберу старших по квартирам. И тебя, Шереметьев, тоже позову, — буркнул он. — Раз уж начал командовать, будешь помогать по этому твоему МПВО.

— Заместителем?

— Ишь ты… Ладно, заместителем. Только отвечать тоже будешь!

— И список жильцов составьте. Отдельно дети, старики, больные. Кто где живёт, кто кого выводит при тревоге.

— Да ты мне весь вечер расписал… — вздохнул управдом.

— Зато потом скажете, что сами заранее порядок навели.

Иван Степанович, понурившись, потащился к себе.

Домой я поднялся уже с сумкой, которая неприятно оттягивала плечо. Мыло, спички, свечи, бечёвка, иголки, мешки… Настоящая война вообще слишком часто держится на том, нашёлся ли у кого-нибудь сухой коробок спичек.

Из кухни пахнуло жареным луком и гречневой кашей. Ого, пируем.

Вдоль стены в коридоре стояли мешки и свёртки. Не столько, сколько я велел утром, но больше, чем можно было ожидать после отцовского «я в доме хозяин».

Мама вышла из кухни, вытирая руки о передник.

— Саша? Наконец-то. Мы уж думали, опять в институте ночевать останешься.

Отец сидел за столом мрачный, в рабочей рубахе, с ложкой в руке. Вид у него был, мягко скажем, недружелюбный.

— Купили? — спросил я.

— Купили, — сказала мама.

— Не всё, — буркнул отец. — И правильно. Нечего дом в лавку превращать.

Лиза выглянула из комнаты.

— А тушёнку мама всё равно взяла. И сахар. А карамельки я сама купила. На свои!

Отец медленно повернул голову.

— Какую ещё тушёнку?

Мама всплеснула руками.

— Лиза!

— Что? Ты же сказала папе потом сказать.

Ответа не последовало. Я поставил свою сумку на пол.

— Вот моё. Мыло, спички, свечи. Керосина, правда, не достал. Завтра утром попробую.

Отец всё так же раздражённо посмотрел на сумку, перевёл взгляд на мешки у стены.

— Значит, вы тут без меня уже всё решили?

— Нет, — сказала мама устало. — Я весь день с тобой спорила. Потом увидела очередь и решила, что пусть лучше ты вечером рассердишься, чем Лиза зимой голодная сидит.

Отец стукнул ложкой о тарелку.

— Да что вы заладили — зимой, зимой! Война второй день идёт, а вы уже как мешочники. Люди же смотрят. Стыдно.

— Стыдно должно быть тем, кто берёт третий мешок через знакомую продавщицу, чтобы потом втридорога продать, — возразил я. — Я сегодня такого видел. И остановил.

Отец поднял глаза.

— Остановил? Ты?

— Да. Потому что запас для семьи и спекуляция — разные вещи. Мы не украли ни у кого и без очереди не лезли. Последнее у ребёнка не отняли. Купили на свои деньги то, что разрешено купить.

— Всё равно неловко, — прошептала мама.

— Неловко будет соль у соседей просить, когда её нигде не останется, — ответил я.

Отец долго молчал. Переваривал новую реальность. Я понимал каково ему сейчас — привычка хозяина дома, рабочая гордость, вера в порядок переросли в нормальную мужскую злость на то, что девятнадцатилетний сын вдруг начал командовать.

— Ты утром совсем другим голосом говорил, Саша. Будто не сын, а начальник.

— Плохо говорил, — признал я. — Торопился. Но по сути был прав.

— Ишь ты, — хмыкнул отец. — Ещё и признаёт.

Лиза осторожно подняла руку.

— А карамельки тоже считать запасом?

Мы с отцом переглянулись. Он первым фыркнул. Потом уже я не выдержал и усмехнулся.

Отец снова посмотрел на мешки у стены и тяжело вздохнул.

— Ладно. Продукты так продукты. Но чтобы без этого твоего… панического уклона. И сумку эту дурацкую я собрал только потому, что мать попросила. Документы, вода, сухари. Стоит вон в коридоре. Пусть стоит. Только не надо делать вид, будто завтра немец уже в небе над Ленинградом будет.

— Не завтра, — поправил я.

— Да и вообще не будет, — отрезал отец. — Ночью уже была тревога. Ну повыли сирены, люди постояли, потом разошлись. Ни одной бомбы. Повоюют где-нибудь у границы, получат по зубам, и всё закончится. А ты уже всех в подвал загоняешь.

Я хотел ответить, но не успел.

Где-то далеко, словно за несколькими кварталами, протяжно завыла сирена.

Сначала тихо, но уже через мгновение вой усилился.

Потом громче, воем заполняя комнату.

Мать побледнела. Лиза перестала жевать карамельку. Отец медленно повернул голову к окну.

Сирена воздушной тревоги снова выла над Ленинградом.

Глава 7

Глава 7

— Господи… Опять… — испуганно прошептала мать.

— Угу, опять. Сирена, — процедил отец.

— Все вниз! — гаркнул я, распахивая двери. — Лиза! Лиза, бегом!..

Сестрёнка испуганно таращила глаза.

— Саша, да подожди… Может, учебная?

— Нет!.. Настоящая!.. Подъём, все в убежище — марш!..

Я сам удивился, насколько жёстко это прозвучало.

Отец замер на секунду, потом резко повернулся к двери и снял с табурета ту самую сумку, которую, как выяснилось, отец всё-таки собрал днём, ворча, что я тут, мол, «страх нагоняю».

— Документы там? — спросил я.

— Там, — коротко ответил он.

И уже тише, почти сквозь зубы, добавил:

— Сашка… прав ты был.

— Лизка! — рявкнул я, видя как замялась сестра. — Тебе особое приглашение нужно? Чтобы Геринг тебе его самолично выписал⁈

Через минуту мы уже выскочили на лестничную площадку, двери квартир распахивались одна за другой.

Выглядывали сонные лица, кто-то зевал, кто-то вообще не собирался выходить.

— Что такое? Учения опять, что ли?

— Пугают только народ зазря…

Старичок с третьего этажа махнул рукой.

— Что вы придумываете, молодой