Не тот Хагрид - Алексей Савчук

камином. Зелёное пламя закружило, сжало, вытолкнуло, и я оказался в знакомом тесном зале «Дырявого котла». Старик Том кивнул нам молча, продолжая методично вытирать кружку засаленной тряпкой. Отец направился прямо к выходу, и через несколько шагов мы уже стояли на шумной улице магловского Лондона.

Город открылся нам контрастом, который резал глаза острее холодного декабрьского ветра. Гирлянды из еловых веток и алых лент обвивали фонарные столбы, создавая иллюзию праздничного убранства. Витрины магазинов сияли золочёными звёздами и рождественскими композициями — ангелочки из папье-маше, плюшевые медведи в красных колпаках, блестящие ёлочные украшения. Где-то вдалеке звенел колокольчик уличного торговца каштанами, а на углу улицы мальчишка-газетчик выкрикивал заголовки, размахивая свежим номером «Таймс». Всё это должно было создавать то самое волшебство Рождества, которое я помнил по прошлой жизни — ощущение тепла, ожидания чуда, радостного предвкушения праздника.

Но стоило присмотреться внимательнее, и картинка начинала рассыпаться, обнажая совсем другую реальность. Люди на улицах двигались быстро, сгорбившись под тяжестью невидимого груза, который они тащили на плечах. Взгляды опущены в землю или устремлены куда-то вдаль, мимо всех этих праздничных украшений, мимо витрин, мимо гирлянд — словно всё это не имело к ним никакого отношения. Лица хмурые, замкнутые, измождённые. Мужчины в поношенных пальто и вытертых шарфах спешили по своим делам, не останавливаясь даже на мгновение, чтобы полюбоваться праздничным убранством. Женщины в потёртых платьях и вылинявших шалях тащили за руки детей, которые смотрели на товары в окнах с тоской, уже зная по опыту, что просить бесполезно — денег нет. Магазины, мимо которых мы проходили, стояли полупустыми. Никаких очередей, никаких толп покупателей, штурмующих прилавки в преддверии Рождества. Продавцы скучали за стойками, подперев щёку рукой, и их взгляды следили за редкими прохожими с угасающей надеждой. И вряд ли дело было в том, что все решили закупаться в последний момент.

Депрессия — это слово я читал в учебниках истории прошлой жизни, воспринимал его как абстрактное понятие, набор статистических данных и экономических графиков. Но здесь, сейчас, оно превращалось в живую, осязаемую реальность. Великая депрессия началась три года назад, в тысяча девятьсот двадцать девятом, когда рухнула биржа в Америке. Волны краха докатились до Европы, смывая с лица земли заводы, банки, рабочие места, надежды. Британия всё ещё не могла подняться, застряв в этой экономической трясине. Видел это не в сухих цифрах газетной статистики, а в лицах измождённых людей, потерявших надежду на лучшее, цепляющихся за остатки достоинства. Украшения на улицах казались жалкой, почти оскорбительной попыткой притвориться, что всё в порядке, когда порядка не было и в помине.

Внутри меня шевельнулось странное, неприятное чувство — острое осознание контраста. Во время наших путешествий по глубинке, по мелким городам, деревням и угледобывающим посёлкам, экономический кризис не ощущался настолько сильно. Депрессия не ударила по сельскому хозяйству и угледобыче с такой разрушительной силой — люди там жили бедно, но не безнадёжно, работа продолжалась, жизнь текла своим чередом. А здесь, в преддверии праздника, в самом сердце Лондона, я столкнулся с совершенно другой картиной: город, который должен был сиять радостью Рождества, вместо этого задыхался под гнётом экономического краха. Украшения на улицах казались жалкой попыткой скрыть то, что скрыть было невозможно. Роб и весь магический мир были относительно защищены от худших последствий — волшебники не зависели от бирж и фабрик напрямую, но даже они чувствовали давление кризиса: торговля с магглами падала, спрос на определённые товары снижался, деньги доставались всё труднее. А я искал способ заработать на этом кризисе, используя знания из будущего. Цинично? Возможно. Но если я ничего не сделаю — отец продолжит работать на износ, выжимая из себя последние силы, а Том Реддл так и останется в приюте, медленно превращаясь в то чудовище, которое уничтожит тысячи жизней. Меньшее зло ради большего блага — формула, которую я повторял себе, чтобы заглушить угрызения совести.

Мы двигались по Чаринг-Кросс-роуд в сторону музея, минуя книжные лавки с пыльными витринами и антикварные магазины, где за мутным стеклом виднелись фолианты в потрескавшихся переплётах и бронзовые статуэтки, покрытые патиной времени. Здания по обеим сторонам улицы высились тёмными громадами с закопчёнными викторианскими фасадами и узкими окнами, создавая ощущение тесноты, словно город сжимался под тяжестью собственной истории, не в силах расправить плечи. В какой-то момент отцу надоела бесцельная прогулка, и он перенес нас напрямую к нужному зданию.

Миг перемещения — и знакомый силуэт Британского музея с его величественной колоннадой возник перед нами. Эти стены помнили наш визит несколько месяцев назад, когда отец привозил сюда сына, требуя доказательств зрелости разума. Тот день, проведённый в библиотеке, прошёл в демонстрации знаний школьной программы — отчаянная попытка убедить Роберта, что взрослость в детском теле не болезнь и не одержимость, а данность, с которой предстоит работать. Сегодня цель была другой, более практичной и приземлённой: найти пустую нишу в экономике этого мира, что-то элементарное и масштабируемое, что можно создать магией Роба без огромных вложений и рисков. Волшебство против депрессии — неравный бой на первый взгляд, но я собирался его выиграть.

Волшебник остановился у служебного входа справа от главного портала, оглядываясь по сторонам с привычной осторожностью человека, который всегда контролирует окружение. Он достал палочку, прикрыл её полой плаща и шепнул что-то на латыни — заклинание было произнесено так тихо, что я не расслышал слов, но эффект был очевиден. Дверь тихо щёлкнула, приоткрываясь, и никто из немногочисленных прохожих этого не заметил. Конфундус или отводящие чары — магия, которая позволяла волшебникам двигаться в магловском мире незамеченными, творя то, что маглы приняли бы за совпадение или собственную рассеянность.

Внутри здания было тихо и прохладно, воздух пах старой бумагой, пылью и каким-то едва уловимым ароматом воска для паркета. Длинный коридор с высокими потолками и рядами дверей по обеим сторонам вёл вглубь музея, и наши шаги гулко отдавались на каменном полу. Роберт уверенно двигался вперёд — он бывал здесь достаточно часто, чтобы знать дорогу наизусть. Служащие, мельком взглянув на нас, возвращались к своим делам, не задавая вопросов. Магия ложной памяти творила чудеса, заставляя людей верить, что они уже видели этого высокого мужчину с подростком раньше и что у них есть все необходимые разрешения.

Мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж, где располагалась библиотека — обширное помещение с рядами стеллажей, уходящих в глубину под сводчатые потолки. Запах здесь был ещё насыщеннее: старые книги, кожаные переплёты, чернила и что-то ещё — терпкий аромат времени, впитавшегося в страницы за десятилетия