Вирус Aeon. Нева - Татьяна Кравченко

минут, докладывал шепотом: периметр чист, работы идут, Вантаун укомплектовывается по плану. Но Нева чувствовала, как внешний мир отдаляется, становится абстракцией. Ее война теперь велась на микроскопическом уровне — против токсина, разрушающего организм изнутри.

На пятый день трое из пятерых пошли на поправку. Их взгляды стали осознанными, тела — послушными. Но двое других, самые молодые и, казалось бы, крепкие, балансировали на грани. Одну из ночей Нева провела у койки девушки по имени Ая, безотрывно держа ее за руку, вкладывая в нее свою волю, свое упрямство. Она не отходила, пока пульс не выровнялся, а горячка не отступила. К утру кризис миновал.

И в эти моменты ее циничные мысли о том, что добивать проще, чем спасать, отступали. Каждая победа над смертью здесь, в лазарете, становилась личным триумфом над всем безумием этого мира.

Накануне встречи с Эдом и его хамви, самый тяжелый период остался позади. Нева, стоя под ледяными струями душа, смывала с себя неделю напряжения, запахи лекарств и боли. Вода заставляла кожу гореть, но она чувствовала, как усталость медленно отступает, уступая место привычной собранности.

Вернувшись в кабинет, она застала Ричарда, который, уже на ногах, но еще бледный, прихлебывал воду.

— Ну что, Доктор, — прохрипел он, — выписываешь?

— Выписываю, — кивнула она, наливая себе глоток виски. Просто чтобы согреться. — Но первая неделя — никаких дежурств и тяжелой работы. Исключительно легкий труд.

— Тиранша, — усмехнулся он, но в его глазах читалась не просто благодарность, а глубокое уважение.

Она собрала свои вещи. Пистолет, нож, рацию. Завтра — снова встреча, планы, опасности. Но сейчас, глядя на пустеющие койки, на Шарлот, свернувшуюся калачиком на стуле в углу, она чувствовала не только усталость. Она чувствовала тяжелое, выстраданное удовлетворение. Они выстояли. Еще один раунд с миром был выигран.

И когда она вышла на улицу, чтобы вдохнуть холодный вечерний воздух, он пах не смертью. Он пах дымом из печных труб Пальмонта. Пах жизнью. Хрупкой, но жизнью. И ради этого стоило провести неделю в аду. Ради этого стоило бороться дальше.

Она села за руль своего джипа, трясущими от усталости руками вставила ключ в замок зажигания и рванула с места, не зная куда, но зная, что ей нужно быть одной.

Машина сама выкатила ее за ворота Пальмонта и понесла по знакомой дороге. Она ехала не глядя, пока не уперлась в знакомый поворот к старой шахте. Она заглушила мотор и сидела несколько минут, глядя в лобовое стекло на поблекший от времени указатель. Потом вышла и пошла вглубь редкого леска.

Могила Ника была под молодой березой, недалеко от заваленного входа в шахту. Нева подошла и опустилась на корточки, касаясь пальцами холодной земли. Сначала она просто молчала, слушая, как ветер шелестит последними сухими листьями на березе. А потом из горла вырвался сдавленный звук, и слезы, которых она не позволяла себе, хлынули потоком. Она не рыдала, она плакала тихо и безнадежно, ее тело сотрясали беззвучные спазмы.

– Я не справляюсь, Ник, — прошептала она, захлебываясь. — Видел бы ты... Аппендицит, отравление... Я как белка в колесе. Бегу, бегу, а конца не видно.

Она утерла лицо рукавом куртки, но слезы текли снова.

– Все на меня смотрят.Ждут приказа. Ждут, что я скажу, как жить. Как лечиться. Где дежурить. И это... это сводит с ума. Они как дети. Большие, взрослые дети, которые без кого-то сверху и шага ступить не могут. Раньше было «как правительство решит», теперь — «как Нева скажет». Ничего не изменилось, понимаешь? Ни-че-го.

Она с силой ударила кулаком по земле.

– А я ненавидела эту систему! Ненавидела, когда мной командовали, когда мне указывали! А теперь... теперь я стала этой системой. Я та самая «власть». И меня от этого тошнит.

Она сидела так, может, минуту, может, десять, пока ветер не высушил слезы на ее щеках, оставив лишь стянутость кожи и ледяную пустоту внутри. Гнев и отчаяние медленно отступали, выгорая дотла, оставляя после себя горькую, холодную ясность.

Она глубоко вдохнула, поднялась с земли, отряхнула колени. Ее взгляд упал на деревянный крест.

– Ладно, — тихо сказала она. — Все. Хватит ныть. Пора.

Она повернулась и твердыми шагами пошла обратно к машине. Люди выбрали ее лидером. Может, не на словах, но на деле — своими ожиданиями, своей надеждой. Они добровольно отдали ей эту власть. И если это их выбор... что ж, пусть будет так.

Она не хотела этой власти. Она презирала ее. Но другой не было. Значит, придется нести этот крест. Не потому что ей нравится командовать, а потому что альтернатива — хаос и смерть. И с этой мыслью, тяжелой, как камень на сердце, но четкой, как приказ, она села в джип и повернула назад, в Пальмонт. Командовать. Потому что другого пути у них не было. А у нее не было права свернуть.

Обратная дорога из тянулась мучительно долго. Давление ответственности, ненадолго сброшенное у могилы Ника, вернулось с удвоенной силой, сжимая виски стальным обручем. Каждая выбоина на дороге отдавался в ее теле глухой болью, напоминая о бесконечной усталости. Ехать прямо в Пальмонт, в этот ковчег, держащийся на ее воле, ей было невыносимо.

И почти бессознательно, рука сама повернула руль на знакомый проселок, ведущий к ферме. Это было одно из немногих мест, где она могла увидеть не борьбу за выживание, а его результат. Увидеть что-то, растущее, а не разрушающееся.

Когда ее джип подкатил к воротам, уже стемнело. Дежурный на вышке, узнав машину, тут же дал отмашку, и тяжелые ворота отъехали. Прежде чем она заглушила двигатель, к машине уже бежали две фигуры с фонарями — Лора, худая, жилистая женщина с вечно заправленными в сапоги штанами, и ее брат Лео, молчаливый великан с добрыми глазами.

— Нева! — голос Лоры прозвучал искренне радостно. — Что привело? Всё в порядке?

— Всё, — коротко бросила Нева, вылезая из кабины и чувствуя, как спина ноет от усталости. – Просто посмотреть, как вы тут. Новости из Пальмонта знаете?

— Знаем, — кивнула Лора, ее лицо стало серьезным. — Отравление... Скверная история. Но Том сказал, кризис миновал. Проходи, посмотришь.

Они повели ее по ухоженным тропинкам между грядками, уже убранными на зиму. Ферма, в отличие от Пальмонта, жила своим, особым ритмом — не суетливым, а размеренным, подчиненным циклу земли и животных.

Первым делом они подошли к длинному, капитальному хлеву. Лора распахнула дверь, и оттуда