"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 - Ярослав Яловецкий

И вижу пустоту.

Только туман и деревья.

— Там никого нет.

— Они прямо перед нами.

— Но я их не вижу. — Теперь в моем голосе тоже проступает злость, смешанная с растущим холодом. — Там только туман и деревья, Эзар.

Он замолкает.

Это происходит так внезапно, что я сразу замечаю перемену. Его взгляд, до этого напряженный, вдруг меняется и уходит внутрь себя. Он в одну секунду перестает смотреть перед собой и начинает быстро складывать в голове что-то куда важнее нашего разговора. Черты его лица становятся жестче от мысли, которая приходит слишком резко и явно ему не нравится.

— Что ты знаешь, Эзар? Говори.

Ветер проходит между деревьями, и туман вокруг нас начинает медленно сгущаться, сначала едва заметно, потом все сильнее. Повсюду нарастает давление, то самое, которое появляется перед щелчком. Эзар смотрит на меня, оценивая, успеет ли вообще сказать то, что понял.

— Если ты видишь только тех, кто сам приходит к тебе, то, возможно, ты слита с кем-то.

У меня уходит секунда на то, чтобы вообще понять услышанное.

— Что значит слита?

Туман становится гуще, подбираясь к нашим ногам, и Эзар переводит взгляд на серое марево, потом снова на меня.

— Из-за слияния, — говорит он уже быстрее. — Ты видишь только тех, кто имеет отношение к тебе. Или к тому, с кем ты связана. Все остальное отсекается. Ты воспринимаешь только тех, кто сам пересекает границу твоего восприятия.

Я смотрю на него, пытаясь понять, о чем он вообще говорит, и с каждым словом внутри становится только запутаннее.

— Я не понимаю. Что такое слияние? О чем ты?

— Если ты видишь только тех, кто приходит к тебе, — продолжает он, пытаясь успеть до того, как туман окончательно поднимется, — значит, твоя душа настроена на одну нить. На одного.

Я хмурюсь еще сильнее.

— На кого? — спрашиваю я требовательно. — Это из-за Каина? Ты это хочешь сказать? Мы… мы как-то связаны? Но я его не чувствую! Я не могу найти его сама! Если есть связь, почему я ничего не понимаю?

Он открывает рот, собираясь сказать что-то еще, но туман уже поднимается выше, касается наших колен, и мир вокруг начинает сдвигаться в тот самый опасный, неустойчивый миг перед возвращением.

Туман взметается вверх, заполняя все пространство белой пеленой, и его слова обрываются, не успев стать ответом. Я тянусь к нему, в надежде удержать это мгновение, но пальцы хватают только холодный воздух.

— Эзар! — произношу я, но голос уже тонет в тишине.

Мир складывается, как закрывающаяся книга.

И когда туман рассеивается, я стою в своей комнате, одна, среди тихих стен, и напряжение все еще гудит в груди, потому что вопрос так и остался без ответа.

Глава 5

Каин

Сначала мне снится не место, а ощущение, настолько забытое, что я не сразу узнаю его. Это ощущение старого дома из тех лет, когда я еще не смотрел на собственного отца как на человека, которого однажды придется потерять. Воздух здесь теплый, мягкий, наполненный запахом летнего сада, и откуда-то доносится тихий смех, настолько живой и светлый, что у меня на мгновение сжимается грудь. Я иду на этот звук, уже зная, кого увижу, и все равно, когда поднимаю взгляд, внутри что-то тяжело сдвигается.

Мать сидит у невысокого каменного парапета, как когда-то в те редкие дни, когда болезнь еще не легла на ее лицо серой тенью, не забрала силы и не превратила каждый ее вдох в маленькую борьбу. Иссель улыбается, легко придерживая рукой темную прядь волос, которую трогает ветер. В ее улыбке нет боли, нет усталой нежности, с которой она потом смотрела на меня, будто уже заранее прощалась. Она такая, какой я помню ее слишком мало, чтобы быть уверенным в собственных воспоминаниях, и все же узнаю сразу, безошибочно, всем существом. Рядом с ней стоит отец, молодой, прямой, без той тяжелой неподвижности во взгляде, которая позже въелась в него. Он смеется над чем-то, что она ему говорит, и этот смех на мгновение кажется мне чуждым, потому что я не помню Родена таким. Не королем, не холодной стеной, через которую уже невозможно достучаться, а мужчиной, отцом.

Я останавливаюсь в нескольких шагах, и они оба смотрят на меня так, словно ждали.

— Ты опоздал, — произносит мать с мягкой улыбкой, которой мне всегда не хватало. — Мы уже начали без тебя.

— И, как всегда, говорили о тебе, — добавляет отец, подходя ближе.

Я смотрю на него, все еще не зная, что должен чувствовать первым: злость, недоверие или ту детскую, давно похороненную жажду, с которой когда-то ждал от него простого одобрения. Но ничего из этого не успевает оформиться до конца, потому что здесь, в этом сне или воспоминании, во всем есть странная ясность. Я вижу Родена таким, каким, наверное, он был до того, как власть стала для него второй кожей, до того, как болезнь матери, страх потери, слабость, вина и жажда удержать все в руках медленно изуродовали его.

— Ты смотришь так, будто не веришь, — говорит он.

— А должен?

Мать подходит ко мне первой и касается моей щеки ладонью. От этого простого движения у меня перехватывает дыхание, потому что я слишком давно не помню ее прикосновений, а это ощущается настоящим, настолько настоящим, что я боюсь пошевелиться.

— Здесь не нужно верить, — тихо говорит она. — Здесь можно просто видеть.

Я закрываю глаза только на мгновение, а когда открываю, отец уже стоит прямо передо мной. Так близко, что я различаю тонкую морщину у переносицы, которой не было в годы моего детства, и едва заметный шрам у виска, о котором никогда не спрашивал. Он смотрит на меня с человеческим взглядом отца, наконец сбросившего с себя королевскую тяжесть.

— Я много раз думал, что сказал бы тебе, — выдыхает он. — И каждый раз выходило одно и то же. Слишком поздно. Слишком мало. Но, возможно, даже этого достаточно.

Отец переводит взгляд куда-то в сторону, будто на мгновение возвращается туда, в последние годы своей жизни, и лицо его меняется, становится тяжелее.

— То, что произошло потом, — произносит он уже тише. — То, кем я стал. Безмолвие. Та жалкая тень, в которую я превратился. То, что эрида сделала со мной… Я получил по