"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 - Ярослав Яловецкий

Я резко поднимаю на него взгляд.

Он встречает его спокойно.

— Не спорь, — продолжает он. — Я знаю, как легко было бы переложить все на других. Но правда в том, что я сам давно подготовил почву для собственного падения. Я слишком многим пожертвовал ради собственного страха потерять корону, и в какой-то момент начал смотреть на тебя не как на сына, а как на помеху, хотя ты был единственным, кто еще мог удержать дом Эрданов от окончательного гниения.

Во мне что-то болезненно дергается.

— Ты это понимал?

— Поздно, — отвечает он. — Но понимал.

Мать подходит к нему, останавливаясь рядом, и он на секунду касается ее руки.

— Ты не был препятствием, Каин, — говорит Роден с усталым сожалением. — Ты был тем, кем я должен был гордиться с самого начала. Тем, кому я должен был передать не только трон, но и право оставаться сыном. Я не дал тебе этого. И за это тоже получил по заслугам.

— Я ненавидел тебя.

— Знаю.

— И все равно хотел, чтобы ты хоть раз посмотрел на меня иначе.

Отец закрывает глаза на миг, затем кивает.

— Знаю и это.

Мать смотрит на меня так, будто ей больно слышать эти слова, и все же она не вмешивается, позволяя им остаться между нами.

— Иди дальше, сын, — говорит отец. — Там, куда тебя тянет, для тебя важнее все-таки не я.

Мать касается моего плеча.

— Ты найдешь ее, — шепчет она. — Такие вещи не исчезают только потому что миры меняются.

Я хочу спросить, о чем она говорит, хочу задержать этот миг еще хотя бы на одно слово, но свет вокруг внезапно начинает тускнеть, их лица отдаляются, и что-то тяжелое резко врывается в это тепло, как если бы меня с силой дернули за грудь.

И открываю глаза.

Сначала не понимаю, что именно не так, потому что пробуждение приходит слишком резко, ломая сон надвое, и я еще не успеваю полностью отделить одно от другого. Надо мной не привычный потолок моего дома за Гранью, не темные деревянные балки и не мягкий полумрак комнаты. Надо мной возвышается купол белой нивелии. Воздух холодный, настоящий, режущий грудь так, как за Гранью уже давно ничего не режет, и от этого у меня внутри мгновенно поднимается паника.

Я пытаюсь вдохнуть глубже и вдруг понимаю, что тело не слушается.

Оно тяжелое. Неповоротливое. Как будто я не просто спал, а лежал неподвижно бесконечно долго, и каждая мышца теперь вспоминает себя заново. Пальцы едва сгибаются. В плечах тупая, ломающая боль. Шея не держит голову как нужно. В груди тяжесть, в которой нет привычной легкости посмертного существования. Здесь есть вес. Скованность.

Осознание приходит страшной, рваной волной, которая сначала только касается края сознания, потом разрастается и в следующую секунду накрывает целиком.

Нет…

Я резко втягиваю воздух, и этот вдох обжигает так сильно, что я захлебываюсь им.

Я не должен быть здесь.

Я с усилием приподнимаюсь на локтях, и движение тут же отзывается такой слабостью, что перед глазами на мгновение темнеет. Мир качается. Белые лепестки нивелии над головой дрожат в поле зрения, холод пробирает до костей, под ладонями твердая поверхность, камень или мрамор, и с каждым ударом сердца понимание становится только страшнее.

Я в мире живых.

Без нее.

Я с трудом поворачиваю голову и вижу Теодена, стоящего передо мной. Он смотрит так, словно увидел не человека, а собственный кошмар. Рот его приоткрыт, лицо потеряло цвет, и на секунду мне кажется, что он сейчас действительно рухнет в обморок, не то от ужаса, не то от потрясения. Рядом с ним замерла Эрис в алом плаще, не менее бледная, с широко распахнутыми глазами, в которых смешались страх и изумление. А чуть дальше стоит Велла. Ее лицо тоже белое, но в ее взгляде, в отличие от остальных, не только шок. Там еще и что-то еще, слишком острое и жадное для простого потрясения.

И только тогда я окончательно понимаю, что это не сон.

Я смотрю на них и чувствую, как во мне поднимается не радость возвращения, а ледяной, сдавливающий ужас.

— Нет, — говорю я хрипло, качая головой. — Нет, это неправда. Я должен был проснуться там.

Голос срывается, но мне уже все равно, как он звучит. Перед глазами все еще стоит огненное поле за Гранью, туман, рука Селины в моей, ее взгляд в тот миг, когда она просила обещать, что я найду ее.

Я обещал.

И теперь меня вырвали оттуда, и швырнули обратно в мир, где ее нет.

— Я обещал ей, — выдыхаю я уже тише. — Я обещал, что вернусь. Что приду к ней.

— Каин… Ты был мертв. — Теоден наконец отмирает, голос у него сиплый и сломанный, совершенно не похожий на обычный.

Я поворачиваю голову к нему так быстро, что тело снова прошивает слабостью.

— Где Селина?

— Ты лежал здесь, — осторожно произносит Эрис, делая неуверенный шаг ко мне. — Мы просто пришли… стояли… говорили. И потом ты вдруг очнулся.

Я смотрю на нее, но ее слова не укладываются в голове, не могут там закрепиться, потому что все это бессмысленно, неправильно, невозможно.

— Я должен быть за Гранью, — говорю уже жестче.

С этими словами я упираюсь ладонями в край гроба и начинаю подниматься. Тело раздраженно не слушается, не понимая, зачем его снова заставляют двигаться. Ноги подкашиваются, руки дрожат, но я все равно вылезаю из гроба, цепляясь за мрамор, за край саркофага, за что угодно, только бы не оставаться внутри этой каменной могилы, которая вдруг оказалась не последней.

— Что вы сделали? Вы вернули меня?

— Мы ничего не делали, — вскрикивает Теоден, и в этом звуке столько истеричного потрясения, что он сам, кажется, слышит себя со стороны и от этого пугается еще сильнее. — Мы просто стояли, говорили, а ты… ты сам встал. Поверь, я удивлен не меньше!

Я резко вскидываю на него взгляд.

— Не лги мне. Никто не возвращается просто так. Я не хотел, — добавляю я уже тише, срываясь на шепот. — Я не хотел…

В этот момент взгляд цепляется за цветы у гроба.

Нивелии.

Они черные.

Не белые, как те, что смыкались надо мной куполом, а черные до самого основания, будто их лепестки кто-то вымочил в ночи. От