Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Решил за полсекунды. Побежал к переговорной. Зиновьева справится одна — у неё нет эмоций, зато есть план. А здесь нужны руки.

Тарасов ворвался первым. Потом Коровин. Семён — следом, и сразу попал в мешанину тел, звуков и запахов. Перевёрнутый стул с отломанной ножкой. Рассыпанные по полу бумаги — какие-то документы со стола переговорной, с логотипом Центра.

Тарасов уже вцепился в Альберта за плечи, Коровин — за пояс. Молодой Штальберг рвался из захвата, длинные руки молотили воздух, ноги скользили по плитке.

— Пусти! Пусти меня! — Альберт орал так, что стекло переговорной дрожало, и голос его срывался на визг, и слюна летела на рубашку, и весь он был — сгусток ярости, отчаяния и чего-то более глубокого.

Семён узнал это. Он видел такое в приёмном покое у родственников, когда им сообщают о смерти. Это было горе. Чистое, неразбавленное горе, обёрнутое в ярость, потому что иначе оно бы его раздавило.

У барона был разорван воротник рубашки. Белая ткань висела двумя лоскутами, обнажая шею с красными следами от пальцев. На скуле наливался багровый след — то ли от удара, то ли от столкновения со стеной.

Но он стоял прямо. Спина ровная, подбородок поднят. Тяжело дышал, грудь ходила ходуном, и в глазах у него была тупая, мёртвая покорность загнанного зверя.

— Держи его! — рыкнул Тарасов, и Семён подхватил Альберта за левую руку, зафиксировал на излом. Аккуратно, но крепко, как учили на курсах иммобилизации буйных пациентов.

Альберт дёрнулся и зашипел от боли. Пульс под пальцами Семёна частил как бешеный — сто сорок, может больше. Парень был на грани. Ещё немного и адреналиновый выброс перейдёт в истерику, и тогда держать придётся уже по-настоящему, с фиксацией на носилках и внутримышечным диазепамом.

Втроём они оттащили его на два метра от барона. Альберт перестал вырываться, но не перестал дрожать. Всё тело ходило ходуном, как у человека в ознобе, и глаза были дикими. Он тяжело, рвано дышал, и с каждым выдохом из него вырывался звук — не слово, а что-то среднее между стоном и рычанием.

— Тише, — сказал Тарасов. Жёстко, как говорят с солдатом в истерике. — Тише. Дыши. Медленно. Носом вдох, ртом выдох.

Альберт не слушал. Он смотрел на отца поверх плеча Тарасова, и в его взгляде плавилось столько ненависти, что Семёну захотелось отступить. Он не отступил. Продолжал держать руку — крепко, надёжно, чувствуя, как мышцы под рубашкой ходят волнами.

Штальберг-старший молча поправил разорванный воротник. Руки у него тряслись, но движения были точными, методичными. Пальцы разгладили ткань, заправили края, застегнули уцелевшую пуговицу.

Ни слова.

Он не оправдывался, не кричал в ответ, не грозил. Просто стоял и приводил себя в порядок с механической аккуратностью.

Внешний вид как последняя линия обороны. Когда всё рушится, ты застёгиваешь пуговицу. Когда тебя атакует собственный сын, ты поправляешь воротник.

Коровин медленно, очень медленно разжал пальцы на поясе Альберта, но остался рядом, на расстоянии вытянутой руки, готовый перехватить. Старая школа: отпускай постепенно, следи за глазами, если зрачки снова поползут — хватай.

Альберт дышал. Потом вскинул голову. Рванулся. Не к отцу, а вперёд, ко всем сразу, ко всему миру, и голос его ударил по стенам маленькой комнаты, как кулак по стеклу:

— Это он виноват! Из-за него Лиза сейчас там лежит!

Тишина.

Тарасов не двигался. Коровин медленно повернул голову и посмотрел на барона долгим, тяжёлым, оценивающим взглядом старого фельдшера, повидавшего на своём веку достаточно, чтобы отличить правду от истерики. И, судя по его лицу, то, что он увидел в глазах барона, ему не понравилось.

Штальберг стоял у стены. Отряхнул порванную ткань. Не опустил глаз, не отвёл взгляд. Но и не произнёс ни слова в своё оправдание.

Альберт хрипло, срывающимся голосом, обращаясь одновременно к лекарям и к отцу:

— Ну же! Говори! Говори им, что ты сделал! Скажи им!

Глава 5

Муром. Диагностический центр.

— Говори, что ты ей дал! — Альберт рванулся в руках Тарасова так, что тот едва устоял на ногах. Жилы на шее парня вздулись, голос сорвался на хрип. — Она была странной после ваших разговоров! Что ты ей дал⁈

Семён перехватил левую руку Альберта крепче. Пульс под пальцами бился бешено, рвано — сто пятьдесят, не меньше. Парень был на грани. Ещё чуть-чуть и придётся звать медсестру с диазепамом.

— Ничего… ничего страшного. Только успокоительное.

Альберт замер. Мышцы под пальцами Семёна вдруг расслабились, как будто из парня вынули стержень. Он не вырывался. Стоял и смотрел на отца, и на его лице медленно, как титры в кино, проступало осознание.

— Швейцарская синтетика, — продолжил Штальберг. Он не смотрел на сына. Смотрел в стену, в точку где-то над дверным косяком, и пальцы его методично, механически разглаживали порванный воротник. — Экспериментальная партия. Нейромодулятор нового поколения. Я сам его пью от стресса. Уже полгода. Никаких побочных эффектов.

— Ты пичкал мою невесту своими таблетками? — голос Альберта стал тихим. — Зачем?

Барон наконец повернул голову. Посмотрел на сына. И Семён увидел в его глазах то, что все они — Тарасов, Коровин и он сам — давно подозревали, но боялись сформулировать вслух.

— Она так нервничала перед вашей… помолвкой, — сказал Штальберг, и голос его дрогнул на слове «помолвкой», едва заметно, но Семён уловил. Так дрожит голос у человека, произносящего слово, причиняющее ему физическую боль. — Она не спала ночами. Приходила ко мне в кабинет, садилась на диван и плакала. Я не мог на это смотреть. Я просто… просто хотел помочь ей успокоиться. Всего одна капсула. Вчера вечером, в чай. Это безопасный нейромодулятор, Альберт. Безопасный. Я пью его сам.

«Приходила в кабинет и плакала». Семён стоял, держа ослабевшую руку Альберта, и в голове постепенно, как на клиническом разборе, складывалась картина. Невеста сына приходит к отцу. Плачет. Отец даёт ей таблетку в чай. Называет её «мой свет». Разговаривает в больнице без жениха. Сидет у кровати с трясущимися руками.

Но Семен решил что это не его дело. Он лекарь, а не семейный психолог. Его дело диагноз.

И диагноз только что получил новую вводную.

— Где препарат? — спросил Семён.

Все повернулись к нему. Тарасов, Коровин, Альберт — даже Штальберг, выдернутый из своего монолога неожиданно резким, деловым тоном ординатора.

— Препарат, ваше благородие. С