Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

пройтись. Я сам предложил — после вчерашнего нужно было размять ноги и проветрить голову, потому что в номере от четырех стен уже рябило в глазах. Серебряный так и не вышел на связь со вчерашнего дня. Чилтон тоже молчал. Это напрягало, но одновременно давало нам короткую передышку, которой грех было не воспользоваться.

Мы шли по Брук-стрит в сторону Гайд-парка, и Лена расспрашивала меня о ночных событиях. Она знала о существовании духов — после Фырка скрывать это было бессмысленно, — но знание и понимание разные вещи, и каждая новая деталь вызывала у неё реакцию студентки, впервые попавшей на вскрытие: смесь ужаса и жадного интереса.

— А кто там был? — она шла чуть позади, подстраиваясь под мой шаг, и голос её звучал приглушённо, заговорщически, хотя прохожие на лондонской улице вряд ли понимали русский. — Что за зверь прогнал ту страшную золотую штуку? Я ведь чувствовала, Илья Григорьевич. Когда вы работали с Искрой лорда, меня чуть не вывернуло от энергетического всплеска, а потом вдруг стало тихо, и я поняла, что кто-то помог. Кто-то огромный.

— Сэр Бартоломью, — ответил я. — Дух-хранитель лорда Кромвеля. Английский бульдог, девятьсот лет, носит пенсне и разговаривает как профессор Оксфорда. Он и отогнал «Корону» от сознания лорда, пока я работал с физической стороной.

— Девятьсот лет, — повторила Ордынская, и в её голосе прозвучало благоговение, от которого мне стало немного неловко, как бывает, когда кто-то восхищается обыденной частью твоей работы. — Бульдог с пенсне. Это… это удивительно. Удивительный мир, в который вы меня затащили.

— Ты сама залезла, — напомнил я. — В эконом класс чартерного рейса Канцелярии, если память не изменяет.

Она рассмеялась. Коротко, негромко, но искренне, и я поймал себя на мысли, что за всё время нашего знакомства слышал, как Ордынская смеётся, от силы раза три. Обычно она была либо напугана, либо сосредоточена, либо напугана и сосредоточена одновременно, и смех ей шёл.

— Это удивительный дар — видеть их, — сказала она, и голос её стал тише, мягче. — Ты такой необычный, Илья Григорьевич.

Она перешла на «ты». Незаметно, как будто случайно. И взгляд её задержался на мне чуть дольше, чем полагается ординатору, смотрящему на начальника. На полсекунды, может, на секунду, но я заметил.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове зазвучал с ехидством, которое можно было намазывать на хлеб, — сворачивай лавочку. Ты сейчас деваху в себя влюбишь. А Вероника мне потом за это усы оторвёт. Мои усы, заметь. Не твои. Мои! За которые я не отвечаю!

— Так, не начинай, пушистый, — мысленно усмехнулся я, понимая, что он чертовски прав. А вслух сказал: — Это не дар, Лена, — сказал я, и голос мой прозвучал, наверное, суше, чем следовало. — Это рабочий инструмент. Как стетоскоп или Сонар. Просто ещё один способ видеть то, что скрыто.

Ордынская кивнула и отвела взгляд. Щёки у неё чуть порозовели, и я мысленно обругал себя за то, что не нашёл более мягкого способа вернуть дистанцию. Но мягкий способ означал двусмысленность, а двусмысленность с Ордынской — последнее, что мне сейчас нужно.

Вероника ждала меня в Муроме, с документами на дом, и никакие лондонские прогулки ничего в этом не меняли.

— Ты — счастливый человек, — тихо произнесла Ордынская, глядя перед собой, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. И точка, которую она поставила в конце, была слышна отчётливо. — Тебе так повезло.

Мы прошли ещё квартал молча. Лондон жил своей жизнью вокруг нас: таксисты сигналили на перекрёстках, продавец газет раскладывал стопки у киоска, женщина в деловом костюме выгуливала спаниеля, который тащил её к ближайшему фонарному столбу с решимостью, достойной лучшего применения.

Тихий шуршащий звук шин за спиной я услышал раньше, чем увидел машину. Чёрный «Бентли». Тот самый, с хромированной решёткой и тонированными стёклами. Мягко подкатил к тротуару и остановился рядом с нами. Стекло со стороны водителя опустилось.

Чилтон. Безупречный, свежевыбритый, в сером костюме, и выражение его лица говорило о том, что утренние прогулки закончились.

— А я вас в отеле ищу. Лорд Кромвель желает вас видеть, Илья Григорьевич, — произнёс он тем особым британским тоном, который одновременно является и приглашением, и приказом. — Пожалуйста, садитесь.

Я посмотрел на Ордынскую. Она посмотрела на меня. Мы сели в машину.

— Двуногий, — Фырк в моей голове притих, и голос его стал серьёзным. — Вчера этот старик обещал скормить тебя собакам. А сегодня приглашает в гости. Либо он очень отходчивый, либо бульдог его вразумил, либо это ловушка.

— Либо всё сразу.

— Куда мы едем? — спросил я Чилтона.

— Белгравия, — коротко ответил он, выворачивая на Парк-лейн. — Городской дом лорда Кромвеля.

Не подпольный хоспис в Степни-Грин. Не палата Святого Варфоломея. Городской дом. Собственный. Значит, лорд не просто жив. Он достаточно пришёл в себя, чтобы покинуть нашу импровизированную реанимацию и вернуться домой.

За ночь.

Это было впечатляюще и одновременно тревожно, потому что такая скорость регенерации означала, что Искра лорда, освобождённая от «Короны», развернулась на полную мощность, а мощность эта, как мы все убедились, была аномальной.

«Бентли» свернул с Парк-лейн на Найтсбридж, оттуда на Белгрейв-сквер — тихую, ухоженную площадь с белоснежными георгианскими фасадами и коваными оградами, за которыми стояли деревья в кадках.

Машина проехала мимо нескольких посольств, свернула в переулок и остановилась перед коваными воротами, за которыми открылся классический английский особняк. Три этажа, портик с колоннами, высокие окна, мокрый плющ на боковой стене и подъездная дорожка, выложенная гравием, на котором не было ни единой травинки.

Дверь нам открыл дворецкий. Настоящий, живой дворецкий в жилетке и галстуке-бабочке, с лицом, выражающим доброжелательную нейтральность, и Ордынская рядом со мной сглотнула, как будто мы переступили порог не особняка, а другого измерения.

Нас провели через холл с мраморным полом и парадной лестницей, мимо портретов предков в золочёных рамах, через коридор с дубовыми панелями и витражными окнами, и дворецкий открыл перед нами двустворчатую дверь.

Кабинет.

Тёмное дерево, антиквариат, камин с горящими поленьями, книжные шкафы до потолка и тот особый запах старых английских домов — полированное дерево, кожа, табак и время.

На стене над камином висел портрет бульдога в пенсне, и я на секунду решил, что у меня галлюцинации, но потом понял, что это именно то, чем выглядело — портрет сэра Бартоломью, написанный маслом, в тяжёлой