Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

Щёлк испортил третий кусок обсидиана подряд. Камень разлетелся у него в руках на несколько длинных пластин и мелкую крошку; один осколок чиркнул по пальцу. Щёлк прижал порез ко рту, посмотрел на остаток заготовки и швырнул его в пыль. Потом перевёл взгляд на меня. По выражению его лица выходило, что в том, как раскалывается обсидиан, виноват лично я.

Я подобрал самый крупный осколок и протянул обратно. Щёлк втянул воздух через зубы, но всё-таки сел и положил обломок на плоский камень. Рядом лежали два отщепа, сделанных им утром без моей помощи. Оба получились толще, чем нужно, площадки были грубыми, края местами уходили не туда, куда он рассчитывал, но резали исправно. Несколько сотен тысяч лет назад двух таких отщепов хватило бы, чтобы я до вечера следил за их владельцем. Теперь рядом с ними лежал испорченный обсидиан, и взгляд всё время возвращался к нему.

Щёлк отложил чёрный осколок, взял обычную гальку и сразу перестал стискивать челюсти. Здесь каждый удар был ему понятнее. Он выбрал край, примерился и получил широкий отщеп с острым боком, не дожидаясь ни моего жеста, ни поправки руки. Кисть, сидевшая у меня за спиной, протянула ладонь, провела свежей кромкой по сухому стеблю и цокнула. Щёлк расправил плечи, забрал отщеп и только после этого снова посмотрел на обсидиан.

С обычным камнем я уже мог уйти за холм и не возвращаться: на следующий день Щёлк всё равно расколол бы новое ядрище, Кисть выбрала бы острый отщеп, а Длинный подправил тяжёлой галькой своё простое рубящее орудие. С ножом и составным копьём разница оставалась огромной. Готовую вещь они использовали охотно, но повторить всю последовательность изготовления пока не могли.

Накануне я снова пробовал провести Щёлка через сборку составного копья. Он сам выбрал древко, вырезал посадочное место и правильно уложил каменный элемент, пока я показывал порядок, но затем перегрел смолу, намотал волокно так, что наконечник повело в сторону, а при попытке исправить крепление сдвинул камень ещё сильнее. Я распустил обмотку, вернул наконечник на место и помог собрать всё заново. Копьё после этого работало, однако без моих рук в середине процесса такого результата у Щёлка пока не получалось. Поэтому сложные наконечники я не раздавал всей группе: готовое оружие получали только те, кто уже пытался повторять хотя бы часть изготовления и не бросал вещь после первой удачной охоты.

Сумка лежала рядом на сухой траве. В ней были запасные волокна, кусок смолы, несколько заготовок, трут, два хороших отщепа и небольшой сосуд с ядом. Деревянная пробка входила плотно, сверху её удерживала кожа, а стык я промазал липкой растительной массой; носить такое рядом с едой мне всё равно не нравилось. Обсидиановый нож висел отдельно в ножнах. Составное копьё лежало справа от колена, а три лёгких дротика с обсидиановыми наконечниками я воткнул в землю подальше от Языка.

Язык получил кличку ещё подростком. Любую новую вещь он сначала крутил перед носом, потом нюхал, а если никто не успевал помешать, касался языком. Камень не причинял ему вреда, после некоторых растений его выворачивало, но выводов хватало ненадолго. Когда я впервые показал яд, он проследил за каждым движением так внимательно, что мне почти захотелось поверить в успех обучения.

Я дал Щёлку пустую палочку и показал, как наносить густую тёмную смесь на рабочую часть дротика, не пачкая пальцы и древко. Язык сидел рядом и повторял движение своей палочкой. Стоило мне отвернуться к Щёлку, за спиной раздалось тихое причмокивание. Я успел выбить сосуд из рук Языка раньше, чем палец коснулся губ. После удара по кисти он зашипел, отошёл к Кисти и до вечера смотрел на меня исподлобья. Через день снова полез к пробке. На этом совместное обучение работе с ядом закончилось.

С простыми копьями родня справлялась лучше. Почти у каждого взрослого самца и у нескольких крупных самок было длинное деревянное древко. Они сами выбирали прямой стволик, снимали сучки, обрабатывали конец камнем и, если рядом горел мой огонь, держали остриё возле жара, медленно поворачивая. Сложнее было получить сам огонь. Готовый костёр использовали все, но без меня очаг часто исчезал через одну ночь или один переход.

Дальше остальных продвинулся Щёлк: он мог долго работать с подготовленным сухим материалом и несколько раз получал тлеющую точку, но затем всё портил. Однажды дунул слишком сильно и рассыпал уголь, в другой раз растёр трут по земле, пока от жара ничего не осталось. Когда маленький язычок пламени всё-таки поднялся над сухими волокнами, Щёлк вскочил и позвал ближайших родственников, а следующим движением наступил на огонь пяткой. Почти минуту он смотрел на тёмное пятно под ногой, затем сел и снова взялся за дерево.

Длинный с добыванием огня расставался после нескольких неудачных попыток и уходил за более понятной работой, зато готовый очаг сохранял лучше Щёлка. Он подкладывал толстые ветки, не душил пламя охапкой сырого дерева и перед сном сгребал угли ближе друг к другу. Утром всё могло закончиться одинаково: Серая с детьми уходила вслед за другой семьёй, Длинный замечал их движение и сразу шёл следом, оставляя живые угли за спиной. Я несколько раз возвращал его жестом к очагу. Он смотрел на удаляющихся родных, на меня, снова на родных и выбирал их.

На стоянках родство было видно без всяких объяснений. Кисть и Острая жили со мной; у обеих были дети, за которых я отвечал как за своих, хотя определить отцовство всех младших не мог. Длинный держался с Серой и Круглой, Щёлк — с двумя молодыми самками, пока ещё без детей. Ещё две семьи чаще кормились отдельно и подходили ближе, когда появлялась крупная добыча или рядом замечали чужаков. Ни один самец не собирал вокруг себя большинство взрослых самок, а при переходе несколько семей могли разойтись и снова соединиться позже.

Старый Хриплый уже ни к одной семье толком не относился. Когда-то возле него держались три самки. Одна умерла, вторая ушла за взрослым сыном, третья несколько сезонов назад стала ночевать рядом с семьёй Длинного. Хриплый ещё пытался прогонять Длинного от пищи: поднимал шерсть на плечах, щёлкал зубами, делал два тяжёлых шага вперёд, однако теперь Длинный редко уступал место. Старик останавливался первым и через минуту устраивался там, откуда было удобнее следить за чужими кусками.

Хриплый почти всегда первым замечал большую птицу в небе и помнил несколько старых водных мест, которые остальные проходили мимо. В драку