"Фантастика 2026-139". Компиляция. Книги 1-25 - Игорь Леонидович Гринчевский

слой, который маскировал её истинную глубину. Я сплетала заговоры так тонко, что они становились неотличимы от сквозняков или шелеста листвы. Стены детской были пронизаны защитными узорами, невидимыми для обычного взгляда. Ни Гидеон, ни его Сущность не могли прощупать истинную природу ребёнка, я следила за этим с одержимостью.

Я была парализована страхом за нее, и этот страх замедлил темп моей мести. Раньше я действовала смелее, позволяла себе рисковать. Теперь каждый шаг я взвешивала. Один неверный импульс, и корни Великого Древа потянутся к моей дочери.

Но Корнелиус... он не забывал напоминать о своём «праве собственности».

Тот день был особенно удушливым. Даниэлла сидела на ковре, сосредоточенно перебирая деревянные фигурки, которые я приказала сделать для нее.

Дверь распахнулась без стука, ударившись о стену. В комнату ввалился Корнелиус. От него пахло дорогим вином и резким мускусом — верный признак того, что он провел утро в сомнительной компании и теперь пришел «проведать семью», чтобы оправдаться перед отцом.

— Где моя маленькая принцесса? — громко, излишне весело провозгласил Корнелиус, покачиваясь на каблуках.

Даниэлла вздрогнула, её фигурки рассыпались по ковру. Она не заплакала, но я увидела, как она замерла, глядя на вошедшего с тем самым бездонным, оценивающим безразличием, которое иногда проскальзывало у её деда.

— Корнелиус, она только что поела, ей нужен покой, — я встала между ними, стараясь сохранять голос ровным.

— Оставь свои материнские бредни, Виолетта. Она королевской крови, ей не нужны нежности, — он бесцеремонно отодвинул меня плечом и опустился на корточки перед дочерью. — Ну что, Дани, узнаешь отца?

Он протянул свои холеные руки к ней, грубо подхватывая её под мышки и поднимая вверх. Даниэлла замерла в его хватке. Её маленькое личико оставалось серьёзным, но когда Корнелиус широко и фальшиво улыбнулся ей, она вдруг склонила голову набок.

— Папочка, — тихо и четко произнесла она.

Меня передернуло, словно по спине провели ржавым лезвием. Это слово, сказанное ему, прозвучало как издевательство над памятью Ноа. Я почувствовала, как к горлу подступила тошнота, но я не двинулась с места, лишь сильнее сжала пальцы, скрытые в складках юбки.

— Слышала? — Корнелиус обернулся ко мне, сияя от самодовольства. Его грязновато-оранжевая аура раздулась от гордости. — Она знает, кто здесь власть. Иди сюда, моя красавица!

Он прижал её к своему мундиру, расшитому золотыми нитями. Даниэлла уткнулась лицом в жесткую ткань, и я увидела, как её крошечная ручка сжалась на его плече.

— Знаешь, Виолетта, отец прав, — Корнелиус усадил дочь на детский стол, продолжая удерживать её. — Пора начинать её обучение. Я уже сказал гувернанткам: хватит этих дурацких сказок. Пусть учит родословную, этикет и как правильно держать спину перед подданными. Она должна стать идеальным украшением трона, когда я на него взойду.

Для него она была лишь аксессуаром. Предметом, который подтверждал его значимость. Он не видел её силы, не чувствовал той искры, что видела я. Для него Даниэлла была просто красивым ребенком, который должен вовремя кланяться и красиво молчать.

— Ей всего два года, Корнелиус, — мой голос был сухим. — О каком этикете ты говоришь? Дай ей просто поиграть.

— Поиграть? — он фыркнул, отпуская её и выпрямляясь. — Игры — для детей простолюдинов. Она — лицо Элларии. А лицо должно быть безупречным. Впрочем, — он поморщился, — у неё твой взгляд. Вечно смотрит так, будто знает, сколько я выпил за завтраком. Жуткая девчонка.

Он попытался потрепать её по голове, но Даниэлла ловко соскользнула со стола и подошла ко мне, спрятавшись за моими юбками. Корнелиус не стал её ловить, его кратковременный приступ «отцовства» уже прошел. Он поправил перчатки, любуясь своим отражением в зеркале.

— Завтра будет большой смотр войск перед отправкой на фронт, — бросил он, направляясь к выходу. — Король требует, чтобы ты и Даниэлла были на балконе. Народ должен видеть, что у нас есть преемственность, пока их сыновья дохнут в грязи Кайрэна. Надень на неё то белое платье с золотым шитьем. Она должна сиять.

Дверь захлопнулась. Я опустилась на колено и прижала Даниэллу к себе.

— Никогда больше не называй его так, — прошептала я ей на ухо, чувствуя, как меня всё ещё колотит от его присутствия.

Даниэлла промолчала, но её ладонь легла на мой кулон. Я чувствовала, как под моей кожей ворочается Уро, разделяя мою ненависть.

Народ голодает, война затягивается, а они хотят устроить парад. Они хотят выставить нас символом надежды, не понимая, что мы — их приговор. Я посмотрела на Даниэллу. Она была единственным чистым местом в этом проклятом дворце. И я знала: завтра, стоя на этом балконе перед тысячами голодных глаз, я сделаю так, чтобы народ увидел не «надежду», а ту пустоту, которой на самом деле является их власть.

Утро перед смотром войск было пронизано суетой, от которой у меня ныли виски. Служанки носились по покоям, подготавливая платье для Даниэллы — то самое, белое с золотым шитьем, на котором настоял Корнелиус. Тяжелая парча, колючие кружева; они одевали двухлетнего ребенка так, словно она была не живой девочкой, а фарфоровой статуэткой, предназначенной для украшения парадного входа.

Даниэлла стояла на низком пуфе неподвижно, пока горничные затягивали ленты. Она не капризничала, не пыталась убежать, что пугало служанок больше, чем если бы она закатила истерику. Она просто смотрела в окно, туда, где за высокими стенами дворца собиралась армия.

— Мама, — тихо позвала она, когда нас наконец оставили одних. — Там много дядей.

Я подошла и обняла её за плечи. Снаружи, на площади перед дворцом, выстраивались полки. Отсюда они казались бесконечными рядами оловянных солдатиков. Но я видела больше. Сквозь марево зимнего воздуха я чувствовала их общую ауру — густой, тяжёлый дух усталости. Это не была ярость бунта, нет. Это была покорная, свинцовая обреченность людей, которые знают, что уходят навсегда.

— Это солдаты, Дани. Они уходят на войну.

На балкон мы вышли ровно в полдень. Король Гидеон уже стоял там, возвышаясь над площадью подобно гранитному истукану. Его присутствие давило на толпу: я видела, как люди в первых рядах непроизвольно опускали головы, когда его взгляд проходил по ним.

Корнелиус стоял по правую руку от отца, выпячивая грудь и сияя свежеполированными орденами. Он упивался моментом. Для него этот смотр был шансом почувствовать себя великим полководцем, хотя он не провел в седле на фронте и дня.

— Смотрите! — пророкотал голос Короля. —