Дубликат - Леонид Жилеев

Ульяна долго молчала, не решаясь спросить, а Семён терпеливо ждал. И только когда Персуновы зашли в спортзал и Ульяна, потрогав укрытую одеялом стопку матов, которая заменит им кровать на ближайшие три дня, одобрительно кивнула, разговор возобновился.

— Это лучше для твоей спины, чем кровать с провисшей сеткой. Сёмк, ты только не обижайся, пожалуйста.

— Что случилось, Рыжик?

— Вот ты здесь сто циклов прожил, так?

— Ну, плюс-минус, конечно, но так.

— И девочки здесь очень хорошие, я сегодня сама убедилась. Скажи… Скажи, у тебя что-то серьёзное для тебя с ними было? Чтобы вот сердце болело. Или, наоборот, улетало на небо от счастья.

А теперь настала очередь Семёна держать паузу. Он поставил чайник на плитку, достал из рюкзака пару железных кружек, достал из шкафа пару стаканов для гостей, достал оттуда же литровую банку под заварку. Опять полез в рюкзак и выложил на стол бумажный пакет со стряпнёй Сашкиной выпечки. И только потом заговорил:

— Уля. Я очень хочу, чтобы было. Но я не помню, вот в чём беда. Я знаю, что было, я уверен, что было, но то, что я помню, — это или как чёрно-белые фотографии в чужом альбоме, или же сухие факты, как в протоколе, или сон, где всё перемешано и невозможно его толком описать. А что чувствовал в те моменты, не могу сказать вовсе — так, иногда как проблеск проскакивает: вот Алиса сидит на пристани, свесив ноги в воду, а я замираю от неожиданной нежности к этой хамке; а вот мы с Леной стоим, прислонившись спинами к одной и той же берёзе, и разговариваем, и мне больно оттого, что я не могу до неё докричаться; вот здешняя Ульяна с глазами по пять рублей слушает мою страшную историю, а я удивляюсь произведённому эффекту. Алиса, Лена, Славя, Мику… Нет, Мику не здесь, не в этом лагере, или здесь? Я не помню, не могу вспомнить, от Мику даже картинки не осталось, только ощущение её руки и знание, что если держать Мику за руку и смотреть ей в глаза, то она успокаивается и перестаёт трещать как пулемёт; и помню, как мы купались на острове. Ульянка? Нет. Хотя дружили крепко, и на выручку мне она всегда бросалась не задумываясь — это, наверное, у вас, у всех Ульянок, в крови. Но это ещё до моего пробуждения. Зря ты об этом спросила, Рыжик. Я уже почти смирился со своим беспамятством, а теперь опять буду себе мозги наизнанку выворачивать, пытаясь вспомнить хоть что-то, хоть на один бит памяти, но стать богаче. Ну а про те циклы, которые я уже помню, — ты про них всё знаешь, повторяться не буду.

— Да, знаю, Сём. Я почему спросила. Помнишь, ты днём про здешнюю Лену сказал, а перед ужином — ещё про Славю? Я ревновать пыталась, честно. Не получилось. А сейчас, когда познакомилась с девочками здешними, и вовсе не получится. Потому что, если бы не эти девочки, ты бы не стал таким, какой ты есть, какого я люблю, понимаешь? Ты сам не замечаешь, а в тебе есть какие-то черты от всех девочек, те, которыми они поделились с тобой, — это надо просто увидеть. Ты, конечно, пропустил всё, что тебе подарили, через свою личность и всё изменил под себя, но они, эти черты, есть и никуда не делись, и я их вдруг увидела: что-то от Алисы, от Лены, от Мику, понимаешь? От тех девочек, которые ещё не проснулись. Я не знаю Славю, но то, что я в ней успела заметить, есть и в тебе. Сёмка, они сделали тебя, а ты сделал нас, понимаешь?

Очень редко Ульяну пробивало на такие откровения, очень редко она так копалась в себе и в Сёмке, но когда это происходило, девочка-ракета, самый лучший друг и товарищ, всегда весёлый и озорной антипод внешне мрачному Семёну, куда-то исчезала, и всплывала Ульяна серьёзная, с распахнутыми глазами, которые не отпускали, с дрожащим от волнения голосом, требующая понимания больше всего. И если однажды Семён её не поймёт, то кто тогда, если не он?

— Рыжик, думаю, мы все здесь делаем друг друга. И раньше делали, и продолжаем делать, и ты продолжаешь вот прямо сейчас. Но о Славе — я что, тоже люблю подметать площадь?

— Ты этого терпеть не можешь! Но ты ни разу не прошёл мимо нашей Алисы, когда она вспоминает о своих обязанностях, чтобы ей не помочь. И порядок в спортзале — тебе неохота его поддерживать, но ты всегда за ним следишь. И октябрята — тебе же нравится с ними возиться, вот даже сегодня. Так что живи пока, Сёмк. Не буду я тебе сколопендру в постель подбрасывать, тем более это и моя постель тоже.

Ульяна прижалась к Сёмке, спрятав лицо на его груди.

— Сёмка, я совсем не ревнивая и совсем не дура, да? Я всё боялась, что за те пять циклов, за десять недель после твоего возвращения повзрослела физически на пять лет, а сама осталась той же четырнадцатилетней дурочкой, понимаешь? Оказывается, у меня не только сиськи на полтора размера выросли, но ещё и мозги.

А Сёмка только прижимал Ульяну к себе, целовал в макушку и глупо улыбался.

— Рыжик мой, всё хорошо. Ты такая, какая есть, и именно такая, какая мне нужна. А когда ты меняешься, то становишься нужна такая, какая становишься. Думаешь, я не понял, почему ты вдруг разбираться в себе, во мне, в наших отношениях захотела? Ты сейчас боишься, что забудешь меня в следующий раз, в следующую активную фазу, или что не нужна мне окажешься, как уснёшь. Вот и пытаешься всё понять и всё запомнить, чтобы хоть что-то осталось. А ты не бойся — ты, когда опять проснёшься, всё вспомнишь. А если не вспомнишь, то я тебе напомню, обещаю. И пока ты спишь, тоже напоминать буду, каждый день в каждом цикле. Только не вздумай впасть в детство и вернуться в свои четырнадцать лет. Иначе мне придётся опять ждать, пока ты не подрастёшь. Не хочу, одного раза мне хватило.

— Да, а кто тебе спину лечить будет, пока я сплю? Будешь сюда к Виолке этой бегать, знаю тебя, ходока налево. Карий глаз-то ты от неё подцепил. Придётся, наверное, мне в активной фазе оставаться.