Дубликат - Леонид Жилеев

писал, и постепенно понял, что на самом деле все здесь, в лагере, живут, просто забывают об этом, а то, что считают домом, — только сон. Ну, ещё разные проверки делал и в лагере, и дома, но всё сходилось. И как только он это понял, так начал свою жизнь в лагере запоминать, а те сны, что про взрослую жизнь, у него постепенно прекратились. Он помнил, что ему двадцать семь, и иногда вёл себя так, как будто ему двадцать семь, но внешне был как все пионеры и ничем от них старался не отличаться.

А он отличался — помните, я говорила? Просто все в лагере жили как роботы: записано в программе у роботов, что нужно купальный сезон в четверг открывать, а в субботу спортивный праздник устраивать — так и будет; записано, что вон тому пионеру должна нравиться вот эта пионерка — так и будет; записано, что другая пионерка должна убежать купаться за территорию на четвёртый день после приезда — значит, она убежит, и её там поймает вожатая и накажет, потому что у вожатой тоже программа — пойти и проверить выходы к воде за территорией. А что там дальше, вокруг лагеря, — их не интересовало, и даже самые любопытные дальше костровой поляны не ходили никогда. И думали все, что так и надо, что это как будто они сами всё делают так, как хотят.

Да Сём, спасибо, «очевидные причинно-следственные связи», именно так.

А когда тот пионер приезжал, вся программа начинала рассыпаться, потому что тот пионер просто жил, даже когда ещё ничего не помнил: сегодня он на гитаре учится играть, в следующую смену вдруг активистом оказывается, в следующую прячется от всех — что-то в его программе не учли, и она не работала. Ну а остальные только рады были и тоже начинали жить, потому что в программе поступки того пионера не записаны были, программа рассыпалась, и надо было уже самим думать. Потому что пионеры — они хоть и как куклы были, но не куклы же; пусть они ничего и не помнили и программа ими руководила, но они тоже любили и чувствовали, и плохо им было где-то внутри, пусть они и не понимали, что с ними происходит.

Сём, если тяжело сидеть, ты ложись. Мы не обидимся.

Ну а тот пионер — он разворошит лагерь, и хорошо ему, потому что видит, что и люди вокруг, оказывается, живые, и сам он живой, а не кукла и не сумасшедший. С кем-то подружится, в какую-то девочку влюбится, какая-то в него влюбится. Он, может, потому и понял всё про себя, что всё, что человеческого от пионеров получал, он в себя впитывал и сам изменялся — может быть, просто случайно, может, по недосмотру программы. А когда изменений много накопилось, он и стал отличаться от того пионера, для которого программа была записана, и начал помнить про себя всё.

«Сбой алгоритма поведения», спасибо, Сёмк. Девочки, я понятно рассказываю? Хорошо.

Вот только плохо ему бывало потом, когда старый цикл заканчивался, а новый начинался. Цикл? Да он, сестрёнка, смены циклами стал называть, потому что всё по кругу ходило.

Приезжает в лагерь, а там всё по-прежнему, и никто его не помнит, даже та, с кем в любви друг другу клялись, смотрит на него и не узнаёт, и надо всё сначала начинать. Начинает сначала, а результат другой: с кем неделю назад дружил — с тем сегодня поссорился; кто тебе жуков в ботинки подбрасывал — тебе в глаза заглядывает и каждое слово ловит, потому что живые же люди — и С… Степан, и те, что вокруг него, они не могут каждый раз жить одинаково. А на следующий цикл опять надо по полной выкладываться, чтобы до пионеров достучаться, потому что если просто сидеть и ничего не делать, то все пионеры и ведут себя как куклы, а так, из цикла в цикл в окружении кукол, с ума можно сойти. Некоторые и сходили.

Молчи, Сёмка, не говори ничего.

Вот тот пионер и решил из этих циклов вырваться — взял и сбежал из лагеря. Из циклов и чтобы больше близких людей не терять: может, думал, что одному ему лучше будет. И получилось так, что прибежал в другой лагерь, точно такой же — думал, что убегает, а оказался в другом лагере. Цикл там прожил — убежал в третий. Потом в четвёртый, пятый, тридцать третий. Много лагерей, и все одинаковые, и в каждом одинаковые пионеры. Почти одинаковые, потому что живые же люди, а не болты какие-нибудь: не может программа совсем всё в человеке отключить. И Степан тот опыта набирался и, не знаю как назвать, человечности, что ли. И вот однажды получилось у него до двоих достучаться так, что они тоже стали всё помнить. Может быть, потому что человеческого, а не кукольного, в нём столько накопилось, что хватило и с теми двумя поделиться. А на следующий цикл — ещё до одного, а потом — ещё, потому что чем больше человек в лагере проснулось, тем легче разбудить следующего. И даже если кто опять уснёт, он просыпается уже легко, как будто что-то там в голове у него включается.

Вот только те пионер…ры из самого первого лагеря, из которого Степан убежал, — они же никуда не делись, они так с ним и остались, в памяти его, и забыть их не получается, и он себя виноватым перед ними чувствует. Потому что они столько ему дали человеческого, а он разбудить их не смог. Вот такая сказочка. Ложь, да в ней намёк.

* * *

— Подруга, ты в журналы не пробовала писать? В «Уральский следопыт» или там в «Пионер» какой?

— А зачем, Алиса? Всё равно не напечатают. Я же так, для себя и для вас на ходу сочинила.

— Тогда запиши это и в нашу стенгазету отдай. Пусть народ почитает, потому что красиво у тебя получилось.

Вообще чаепитие удалось. Семён, внешне угрюмый, оказался остроумным и понимающим собеседником, нисколько не давящим разницей в возрасте и в статусе.

— Девочки, окажетесь у меня на спортплощадке — будете звать меня по имени-отчеству, а сейчас, пожалуйста, просто по имени и на «ты». Может быть, потом, лет через десять, я и дорасту, а сейчас меня ещё пока официальное обращение коробит. А будете возражать — я вас буду на «вы» и по имени-отчеству звать, и будем мы тут сидеть надутые и важные, и будем чай