Дубликат - Леонид Жилеев

— Алиса, всё хорошо. Сейчас мы тебя к Виоле отведём.

— Чт-то эт-то так-кое был-ло? — Дрожь постепенно проходила, но говорить было трудно.

— А что именно было?

— Т-ты сказал мне про лодку, — тут с Алисой чуть опять не случился новый приступ. — И я вдруг увидела это всё, как будто вспомнила. И после этого мне стало плохо.

— Не знаю. — Персуновы переглянулись, Ульяна при этом пожала плечами.

— Алис, ты идти сможешь? — Ульяна вступила в разговор.

— К Виоле? Нет уж, нет уж. — Алиса уже приходила в себя.

— А домой тебя проводить?

— Да в порядке я уже! Вообще-то я поиграть пришла, на гитаре. Которую кое-кто успел потрогать.

— Ну не ломать же было дверь музыкального кружка, когда тут нашёлся инструмент, брошенный хозяйкой, — ответил Семён. — Мы сейчас уйдём. Только скажи мне честно и откровенно: ты действительно в порядке?

— Р-р-р-р!

Семён даже расхохотался и сказал, что теперь верит.

— Пошли, Ульяныч, не будем мешать творческому процессу.

А когда Семён и Ульяна встали со скамейки, когда Семён вдруг протянул руку и сжал на секунду предплечье Алисы, обеспокоенно взглянув ей в глаза — и, что характерно, Алиса поморщилась, но руку не выдернула, — когда Персуновы уже отошли на несколько метров, Алиса вдруг спросила Семёнову спину:

— А ты играешь?

— Немного. — Гости обернулись.

— Сыграешь?

— Не сейчас, но до отъезда — обязательно. А сейчас я спать. И ты не засиживайся, а то Ульянка одна проснётся.

Шли домой молча. И только где-то на тропинке, на полдороги от концертной площадки, смахнув паутину с лица, Ульяна тихо сказала:

— Я сейчас очень сильно испугалась за Алису.

— Я тоже. Никогда и ни у кого не было такой реакции на мои рассказы о прошлых циклах. Когда я на вас орал в бункере, вы просто боялись. Мику и Сашка мне не поверили. Вообще, большинство или пальцем у виска крутило, или говорило, что я красивую сказочку рассказываю. А тут вот так… Хорошо, что успели подхватить Рыжую.

И уже в тренерской, когда Персуновы наконец-то легли спать и Ульяна-большая привычно устроила голову на Семёновом плече, он продолжил:

— Шоковую реакцию своими фразами у пионеров вызывает Виола — сам сегодня видел, правда, шок, гм, специфический. Шоковую реакцию вызывал Пионер — вспомни случай с Сашкой. И получается, что теперь шоковую реакцию вызываю ещё и я. Я боюсь, Рыжик. Я не хочу, чтобы от моих неосторожных слов кто-то пострадал или вообще исчез.

Алиса, оставшись одна, попробовала поиграть, но после непонятного приступа ничего толкового не получалось. Несколько раз пробовала — бесполезно. Перед глазами стояла описанная Семёном сцена и всплывали подробности, о которых Семён не упоминал, вроде всхлипнувшей Слави или команды вожатой: «Сыроежкин, бей стекло и доставай вёсла!»

«Что за гипноз такой? Зачем спросила? Кто за язык тянул? Ведь пришла поиграть — вот и играла бы, тем более что Семён с Ульяной уже уходили». Поиграть не получалось никак, и оставалось только идти спать. Встала со скамьи, потянулась, подхватила гитару и, уже ни от кого не таясь, пошла к себе. Когда свернула с площади на аллею к домику, показалось, что кто-то побежал от их крыльца в сторону старого лагеря. Ульяна? Решила себе нервы пощекотать? Нет, просто тени так сложились. А Ульяна, тихая и грустная, сидела на крыльце и ждала Алису.

— Тоже не спится? Давно сидишь?

Ульяна всегда делала вид, что ничего не боится, а Алиса — что ничего не знает об Ульянкиных страхах, только старалась не оставлять её одну. Но не всегда получалось, вот как сегодня.

— Нет, не очень. Как песня?

— Никак, надо ещё работать. Давай спать.

— Давай.

И последние обитатели лагеря наконец-то угомонились. До подъёма оставалось чуть больше пяти часов.

VII. Последнее письмо

Ольга Дмитриевна собиралась будить гостей. Она не стала посылать Славю, рассудив, что той, возможно, будет неловко отправлять на линейку взрослых людей, которые к лагерю не имеют никакого отношения. Ольга и сама не очень-то понимала, зачем это нужно, но порядок есть порядок — все обитатели лагеря, исключая занятый персонал кухни, должны утром присутствовать на линейке. Понятно, что всегда находились прогульщики — те же обитатели двадцать третьего домика, например. Но это являлось нарушением дисциплины и каралось, хотя бы в теории.

Вожатая только что вернулась от умывальников и сейчас, всё ещё дрожа от ледяной воды, переодевалась из спортивного костюма в форму. Несмотря на запрограммированную привычку следовать нормам, уставам и правилам распорядка, Ольга этими правилами тяготилась и находила отдушину в мелкой бытовой лени и раздолбайстве. Потому и спортивный костюм, и повседневная форма, и ночная рубашка, вместо того чтобы висеть в шкафу, лежали сейчас рядком на свободной кровати.

Ольга потянулась к форме и вздохнула: скоро всё это закончится, скоро приедет опаздывающий пионер, а селить его негде, кроме как у себя. А это значит — прощай, свобода, пусть и столь ничтожная, как возможность просто бросить вечером форму где удобно, а не прятать её в шкаф. Не так уж и много этой самой свободы у вожатой, чтобы без сожаления расставаться пусть и с таким незначительным её кусочком. Вожатая поправила галстук, надела панамку и, ещё раз оглядев себя в зеркало, вышла из домика, направляясь к спорткомплексу.

По счастью, будить никого не пришлось. И Семён, и Ульяна-большая (вот прижилось же в лагере в первые же часы пребывания гостей — Ульяна-большая и Ульяна-маленькая) стояли на крыльце и, судя по всему, только что пришли с пляжа.

— Доброе утро, Ольга Дмитриевна, — Семён коротко улыбнулся странно знакомой улыбкой.

— Доброе утро, Семён. Я пришла предупредить вас, что ровно в восемь линейка, явка обязательна.

— Всё понятно, придём. И спасибо, что приютили нас.

— Пустяки. Два человека за три дня не смогут объесть пионерский лагерь. Но вот ещё что: вы, Семён, раз вы болеете, то болейте, но я бы хотела, чтобы вы, Ульяна, приняли участие в жизни лагеря. В общем, жду вас обоих на линейке через полчаса.

И, не дожидаясь ответа, ушла на площадь.

— Прямо как наша. Найдите десять отличий. — Ульяна пожала плечами, глядя на удаляющуюся вожатую.

— Ну что, умываемся и вперёд, на танки? А вожатая — вожатая нигде не меняется. Зато ты изменилась. Заметила? Ты не стала возмущаться, ругаться или как-то пытаться избежать «участия», а отнеслась к этому с философским спокойствием.

— Сёмк. Я уверена, что вожатая и сама не знает, какое именно участие я должна принять. Что это за неё программа сейчас говорила. Так что я могу голубую