Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

— Зачем он тебе?

— Это тебя не должно волновать. Лучше подумай о своей Селине и кстати о ней. Скажи мне одну вещь, король, — произносит она, внимательно наблюдая за моим лицом. — На что ты готов пойти, чтобы твоя эрида снова стояла рядом с тобой?

Я не сразу понимаю, что именно слышу, и потому несколько мгновений просто смотрю на нее.

— Что ты сказала.

Мирель склоняет голову, будто ей даже любопытно, какая часть услышанного ранит меня сильнее, сама возможность или то, что она произносит это с такой простотой.

— Ты верно понял, — произносит она. — Здесь. В мире живых.

У меня сбивается дыхание. Я ненавижу себя за это, потому что знаю, Мирель видит все. То, как у меня меняется лицо, как уходит из него прежняя жесткость, как вместо злости проступает нечто детское в своей оголенности. И все равно я не могу удержать этот удар. Перед глазами слишком ясно вспыхивает невозможное: Селина стоит рядом, дышит, смотрит, живая до боли, что мне хочется вцепиться в край стола, чтобы не выдать больше, чем уже выдал.

— Не смей, — говорю я тише, чем надо, и сам слышу, что это звучит больше не как угроза, а жалкая просьба. Я выпрямляюсь, заставляя голос снова стать моим. — Не смей бросать такие слова, если тебе нечем их подтвердить.

— А ты думаешь, я позвала тебя сюда ради забавы? Если бы я хотела унизить тебя, я сделала бы это гораздо проще. Но я спрашиваю иначе. На что ты готов пойти, чтобы Селина снова дышала, смотрела на тебя, говорила с тобой и стояла здесь, в мире живых.

— Ты можешь вернуть ее? — спрашиваю я прямо, уже не тратя силы на осторожность, потому что после таких слов осторожность выглядит жалко, а я и без того слишком многое ей показал за эти несколько мгновений.

— Могу, — отвечает она. — Но не так просто, как ты, наверное, думаешь.

Проклятие, я вообще не думал о том, что это возможно. Я вообще до сих пор не могу до конца принять, что сам каким-то образом вернулся в тело, которое не изменилось за год. Но Селина... Селина лежала на дне озера, ледяная, промерзшая. И потому сейчас слова Мирель не укладываются в голове, и я прикладываю усилие, чтобы не броситься к ней с вопросами, не схватить ее за плечи, не вытрясти все до последнего слова.

Я сжимаю зубы так сильно, что в висках начинает стучать.

— Тогда почему ты думаешь, что это вообще возможно с ней?

— Потому что с тобой это уже произошло. Потому что ее тело сохранено не так, как у обычного мертвеца. И потому что я знаю о природе эридов и имфириона куда больше, чем ты думаешь. Но за подобные вещи нужно платить. Платить больше, чем ты сейчас себе представляешь. Кое-чем придется пожертвовать. Тебе, король.

— И чем же?

Мирель слегка склоняет голову, будто именно этого вопроса и ждала, потом подойдя к столу, опирается бедром о край и складывает руки на груди.

— Тела эридов не умирают так, как человеческие. У людей плоть начинает тлеть сразу, как только сердце останавливается. У эридов все иначе. Наша смерть не окончательна в том смысле, который понятен людям, тело не гниет. Оно уходит в режим сохранения. В ледяной анабиоз, если хочешь назвать это человеческим словом. Тело Селины сейчас именно в таком состоянии. Не живое. Но и не разрушенное. Замершее. Сохраненное. Это и есть твой шанс. Если бы она умерла как человек, этот разговор был бы бессмысленным. Но она умерла как эрида. А значит, тело еще можно разбудить.

— Разбудить?

— Да. Напитать. Заставить выйти из этого состояния. Чтобы душа смогла вернуться, телу нужно стать пригодным для возвращения. Нужен толчок. Нужен имфирион, много имфириона, не капля, не обычное насыщение, а поток, достаточно сильный, чтобы ледяной покой треснул и отпустил ее тело обратно к жизни. И не просто имфирион, а имфирион, наполненный сильным чувством. Настолько сильным, чтобы этот зов дошел до нее там, где она сейчас.

— И ты можешь это сделать?

Мирель кивает.

— Могу. Я уже сказала, шанс есть. Но имфириона потребуется очень много, Каин. Очень. И единственный столь сильный источник, который может дать его здесь и сейчас, находится прямо передо мной.

Мне не нужно уточнять. Я понимаю это в тот же миг, как она договаривает, и от понимания в животе неприятно холодеет.

— Ты хочешь... осушить меня?

— Нет. Но то, что придется сделать, тебе тоже не понравится.

Я смотрю на нее еще секунду, не веря, потому что после всего услышанного любой другой ответ кажется издевательством.

Мирель отталкивается от стола и неторопливо подходит ближе, останавливаясь напротив, так близко, что я снова вижу под светлой кожей тонкую сетку прожилок у нее на шее.

— Мне нужен не просто имфирион. Мне нужно чувство, из которого он будет вытянут и влит в нее так, чтобы тело откликнулось.

— Что значит забрать?

— То и значит, — отвечает Мирель. — Одно чувство. Целиком. Насовсем. Безвозвратно. Я заберу его из тебя до последней капли, и ты больше никогда его не испытаешь. Ни в какой форме. Ни как слабый отголосок, ни как воспоминание тела, ни как внезапный порыв. Оно просто исчезнет. Останется пустое место там, где раньше было это чувство, и ничем ты его уже не заполнишь.

У меня дергается челюсть. Удержать лицо уже труднее, чем минуту назад, слишком быстро разговор перестал быть чудом и стал тем, чем и должен был быть с самого начала, жестокой сделкой.

— Ты говоришь о чувствах так, будто они лежат в ящике и их можно вынуть по одному, — произношу я глухо.

— В известном смысле так и есть, — Мирель пожимает плечом. — Не для людей и не для большинства эридов. Но я умею работать с такими вещами. Иначе я не стояла бы здесь, предлагая тебе реальный шанс, а не сказку для отчаявшегося вдовца.

— Не называй меня так.

— Тогда не веди себя как он, — отвечает она спокойно, не шелохнувшись.

На несколько мгновений я действительно не нахожу слов. Мысль о Селине, живой, рядом, срывается во мне с места каждый раз, как только Мирель дает ей очертания, и тут же налетает